Чтение онлайн

— Привет! — Даже с такой ужасной слышимостью я почувствовала, как он обрадовался. — Это у нас стройка за окнами, громыхают с утра до вечера.

— Как у тебя дела? — задала я дежурный вопрос. — Ты не уволился, часом? Тайком от всех нас.

— Нет, — он рассмеялся, — просто приболел немного. Позвонил с утра Иляне, предупредил.

— Ясно. — Я не знала, что говорить дальше. На самом деле ничего ясно мне не было. Что скрывалось за этим безобидным «приболел немного»?

— Послушай, Илья, — решилась я, — ты не будешь против, если после работы мы с Настенькой к тебе заедем? Так сказать, проведаем болящего товарища.

— Буду против, — неожиданно сказал он, и его голос стал совершенно другим, менее радостным и более взрослым. — Неужели тебе всегда необходимо присутствие Насти, чтобы делать то, что ты хочешь делать?

— Ну, ты бьешь не в бровь, а в глаз. — Мне стало неловко, словно меня уличили во лжи.

— Саша, — сказал он серьезно, — меня не надо навещать. Это действительно всего лишь легкое недомогание. И я живу не в тех условиях, чтобы принимать гостей. Но я очень хотел бы тебя увидеть. Что ты думаешь насчет субботней прогулки в Царицыно? Или предпочитаешь Ваганьковское кладбище?

— Илья, черт тебя побери, — я была почти возмущена, — это непорядочно — пройти мимо и сделать вид, что ты нас не заметил.

— А кто сказал, что порядочность входит в разряд моих достоинств? — хохотнул он. — Но ты так и не ответила, что предпочитаешь — красоты прошлого или кладбище?

— Терциум нон датур, — буркнула я, — фантастический выбор. Знаешь, может, ты просто приедешь ко мне, а там посмотрим?

Красоты прошлого или кладбище. Терциум нон датур. Вольно или невольно Илья четко сформулировал суть моей жизни.

После звонка на меня нашел прилив редкостной беспечности. Словно какое-то жизненное течение подхватило меня и потянуло за собой. Я, конечно, могла вцепиться пальцами ног в линолеум, прирасти к своему рабочему креслу, уцепиться за компьютерную мышь, как за якорь.

Но я предпочла отпустить всё и вся и позволила течению тянуть меня в неясное куда-нибудь.

Торопливо вернулась в офис, забрала сумку, на ходу соврала, что жутко разболелся зуб и я уже записалась к стоматологу. Татьяна посмотрела с сомнением, Настя одобряюще улыбнулась.

На улице меня встретил восхитительный летний день. Безоблачное синее небо, ослепительное, торжествующее солнце и легкий ветер, моментально нарушивший порядок моих волос.

Меня несло по улицам без цели и каких-либо планов в голове.

Наш офис находится на Рождественке. Покинув здание, я заскользила по узким, то поднимающимся, то опускающимся улочкам, мимо вывесок кафе и витрин, где безупречные манекены призывали меня последовать их примеру и одеться в модные сиреневые и лиловые оттенки. У лавочки с церковной едой я купила кусок свежей медовой коврижки и сжевала его на ходу. На Лубянской площади спустилась в подземку. Вдоль всего перехода пожилые женщины с приветливыми лицами продавали игрушечных чебурашек — больших, с крупную куклу, среднего размера и совсем маленьких — таких, что можно носить в кармашке для сотового. Я остановилась, выбрала маленького симпатичного чебурашку со стеснительным взглядом и, не сожалея, заплатила за него семьдесят рублей. Пошла дальше, сопровождаемая благодарностью продавщицы. Видимо, чебурашки были не очень ходким товаром.

Вышла из перехода к музею Маяковского. Вспомнила, что последний раз была там давным-давно, в детстве, и зашла. С удовольствием побродили между авангардными интерьерами, а потом завернула в книжный и купила сборник стихов этого странного поэта, так и не понятого ни современниками, ни потомками, рыцаря от большевизма, поэта в широких штанах и с широкой душой.

Возвращаясь домой, завернула в продуктовый с намерением купить себе на вечер кефир. В итоге вышла из магазина с бутылкой шампанского и шоколадкой.

Вечером, пока солнце медленно гасло где-то там, за пределами видимости из моего окна, я сидела на подоконнике, смотрела, как розовые тени на домах сменяются лиловыми, пила шампанское и читала стихи В.В. В голове было абсолютно пусто, словно из меня как воздух выкачали все мысли.

Я погрузилась в почти невероятное состояние покоя. На моем подоконнике не было ни вчера, ни сегодня: было только здесь и сейчас. И у меня впервые отсутствовал страх, когда я думала о будущем. Вместо него появилось странное ощущение правильности происходящего. Все шло так, как должно было идти.

Не знаю, куда несет меня течение, но чувствую, что пристану к берегу там, где нужно.

Когда я проснулась, Илья еще спал. Не открывая глаз, я прислушалась к его дыханию. Дышал он тихо и ровно, без малейшего храпа. Мне даже показалось, что Горбовский уже давно бодрствует, лежит рядом и смотрит на меня.

Нет, он спал. Лежа на спине и раскинув руки поверх одеяла. Лицо было розовым и чуть блестящим. Мелкие кудряшки надо лбом прилипли к коже. Остальные волосы скрывала серая аура, похожая на клубы густого дыма. Впрочем, ее вид уже не вызывал у меня истерики. Жизнь шла своим чередом. И смерть тоже.

Осторожно, чтобы не разбудить своего нового любовника, я выбралась из постели.

Мне было легко и спокойно. Ощущение правильности продолжало хранить мой мир. Оно было таким же ясным, как солнечный жар, исходящий от окон.

Умывшись и умастив кожу увлажняющим кремом, я заварила свежий чай и заглянула в холодильник. Там обнаружился пакет молока, полбанки малинового варенья, несколько пакетиков с приправами и сухими дрожжами, пять яиц и неполный тетрапак двухдневного йогурта с вишневым вкусом.

К тому моменту когда Илья вышел из комнаты, закутанный до пояса в мое оранжевое полотенце, у меня на кухне вовсю шипело масло, а на блюде росла стопка горячих румяных оладий с вишневым привкусом.

— Ты — чудо! — сказал он, стоя в дверях кухни.

Полотенце упало, но Горбовский и не думал поднять его. Стоял и смотрел на меня, такой же свободный и непринужденный в своей наготе, как Аполлон Бельведерский.

Что бы ни было дальше, как одно из сокровищ моей жизни я буду хранить в памяти прошедшую ночь и наступившее утро. Хотя мне никогда не удастся рассказать об этом: воспоминания рассыпаются на отдельные фрагменты, ощущения, пятна — как в калейдоскопе.

Широко улыбающийся Илья в дверях моей квартиры с пакетиком молотой «Арабики» и пузатой бутылкой коньяку в руках.

Кофе, дымящийся в медной турке. Илья тщательно помешивает его ложечкой, придирчиво пробует готовность, прежде чем капнуть коньяк.

Мои руки, неловко режущие творожный пирог. Золотистые ароматные крошки, разлетающиеся от ножа.

Мы склонились над экраном ноутбука, смотрим комиксы про Гарфилда и хохочем до колик как безумные.

Мой фотопортрет с яблоком, сделанный ГМ, в руках Ильи. Он задумчиво рассматривает его, а затем говорит: «Ты здесь не похожа не себя. Слишком наигранно. А кто тебя снимал?» Я отбираю у него портрет и прячу в ящик стола: «Так, один давний знакомый».