Чтение онлайн

На них с глубокомысленным видом обсуждались самые разные темы, лишь малая часть которых относилась собственно к полярным путешествиям. Например, никому даже в голову не пришло внести в программу курс по навигации, хотя «Тедди» Эванс был известен как отличный специалист в этой области.

Сам Скотт становился абсолютно другим человеком, когда после обеда садился во главе длинного стола и переходил от полярных вопросов к председательству в том, что он называл «Антарктическим университетом». Становилось понятно, что это его настоящая стихия, что он скорее кабинетный учёный, чем офицер военно-морского флота. На Симпсона производила большое впечатление «разносторонность его ума. Не было ни одного специалиста, который не получал бы удовольствие от обсуждения с ним предмета своих исследований». Вероятно, Скотту стоило сделать карьеру технического специалиста или стать талантливым популяризатором науки, учитывая его несомненный литературный дар.

Безусловно, в науке Скотт видел прекрасную возможность повысить свой авторитет. Он раздражался при виде малейших признаков бездействия среди учёных (которое могло быть всего лишь паузой, взятой на размышления), боясь того, что это скажется на их результативности в целом, а следовательно, на его положении руководителя научной экспедиции.

У Скотта начался внутренний кризис. Видимо, его полностью вымотало двойное соперничество с Шеклтоном и Амундсеном. Переменчивость и раздражительность, известные окружающим со времён «Дискавери», с годами превратились в симптомы тяжёлой депрессии, прерываемой спазмами эйфории. Он окончательно потерял умение приспосабливаться, стал пугающе негибким и неуравновешенным. Особенно это беспокоило Оутса и Аткинсона. Оба привыкли к командной иерархии, но никто из них не сталкивался ни с чем подобным со стороны вышестоящих офицеров. Иногда Скотт сердился целый день, особенно часто — на «Тедди» Эванса. В любой момент он мог кому угодно нагрубить, затем начать интриговать, после этого уйти в себя, стать угрюмым, замкнуться и удалиться от реальности, превратившись в неприступный айсберг.

Ясно, что помимо психических проблем самого Скотта причины такого поведения следовало искать в изоляции, в которой на своём корабле находился капитан британского военно-морского флота, окутанный тайной, словно всемогущий Бог. Но правильнее всё-таки будет сказать, что Скотт оказался плохим капитаном. Он был «человеком с большого корабля», привыкшим к анонимности и большому экипажу, а экспедиция нуждалась в «человеке с малого корабля», капитане эсминца, лёгкого крейсера или даже подводной лодки, который умел наладить тесный контакт с командой. В военно-морском флоте хорошо знают разницу между ними, это вопрос свойств личности, и одного человека нельзя заменить другим.

Но среди таких капитанов тоже встречаются хорошие и плохие командиры. Например, многие капитаны огромных линкоров точно понимают, как установить контакт со своими подчинёнными, и прекрасно знают, что происходит в самом дальнем уголке их «большого хозяйства». В любом случае эмоциональное напряжение людей во время зимовки было очень велико, и достойно перенести изоляцию мог только по-настоящему сильный человек. Скотт не сумел справиться с ситуацией, это оказалось выше его сил.

Теперь у него появилось ощущение, что военно-морской флот оставил его в полном одиночестве. В Кейптауне и Литтлтоне он не получил помощи в доках военно-морского флота — унизительный момент, особенно в сравнении с тем, что делали для «Дискавери». Вывод был очевиден: его продвижение по службе зависело от того, что произойдёт в точке 90° южной широты. Если всё будет хорошо, он сможет рассчитывать на звание контр-адмирала в 1913 году. Или полюс — или ничего.

Этого было достаточно, чтобы подвергнуть серьёзному испытанию даже сильного человека, и поэтому Скотту требовалась любая поддержка, которую он мог получить. Он попробовал опереться на Уилсона как на духовного заместителя и на Боуэрса как на правую руку в практических вопросах. Уилсон был поводырём и доверенным лицом, посредником между Скоттом и его подчинёнными. Боуэрс фактически управлял базой. Эти двое разделили между собой некоторые руководящие функции и потеснили «Тедди» Эванса на его формальной позиции второго по старшинству.

Враждебность, которая появилась между Скоттом и Эвансом, после того как в Кейптауне Скотт принял на себя командование «Терра Нова», вспыхнула с новой силой. Возникший между ними конфликт разгорался параллельно с конфликтом между Амундсеном и Йохансеном на другом краю Барьера.

«Тедди» Эванс не простил Скотту фаворитизма по отношению к старшине Эвансу, но косвенной причиной обострения противоречий между ними стал Амундсен. После своего визита во Фрамхейм Кэмпбелл понял окончательно: если Скотт хочет получить возможность обойти Амундсена, ему придётся изменить свои планы. Но разве может лейтенант давать советы капитану военно-морского флота, особенно такому вспыльчивому, как Скотт? Так что Кэмпбелл переложил эту почётную обязанность на плечи Эванса, который предложил Скотту сконцентрировать все силы на полюсе и направить западную партию на юг. Это было неплохой идеей, но Скотт посчитал, что она напоминает мятеж, поскольку младший офицер посмел выступить с ненужным советом. Скотт всерьёз разозлился на Эванса. После вспышки его агрессии Эванс был практически уничтожен и окончательно сдался. Психологическое лидерство перешло к Оутсу, который вовсе не жаждал этого. Характерно, что вследствие таких перемен рядовые военно-морского флота инстинктивно стали обращаться за помощью не к собственным офицерам, которых было четверо (Скотт, Эванс, Аткинсон и Боуэрс), а к Оутсу, армейскому человеку — «Солдату», или «Титусу», как его прозвали в честь интригана Титуса Оутса, жившего в семнадцатом веке. Как сказал на ломаном английском конюх Антон, «капитан Оутс хорош для лошадей, хорош для Антона».

Присутствие Оутса в такой компании было очень символичным. Он казался чужаком среди всех этих людей, символизируя старый порядок. Он был помещиком, сквайром из восемнадцатого века, случайно попавшим в общество эдвардианских буржуа и находившихся от них по другую сторону баррикад представителей рабочего класса. Он был защитником мира обречённого среди предвестников мира нового. Большинство спутников Оутса высоко ценили его за аристократизм, независимость, терпимость и пренебрежение мелкими социальными условностями.

В экспедиции Оутсу не раз приходилось терпеть шутки по поводу его собственного маленького культа Наполеона, перед которым он преклонялся как солдат и портрет которого был единственным украшением его отсека. Оутс читал только пятитомник Нейпира, посвящённый войне на Пиренейском полуострове [88] . Это тоже вызывало подтрунивание. В годовщину битвы при Ватерлоо, 18 июня, Оутса разбудил хор: «Теперь вставай и салютуй Наполеону! Кто победил в войне?» Оутс немедленно подключился к этой характерной для экспедиций школьной забаве, в которой его умение шутить с совершенно непроницаемым лицом оказалось очень востребованным. Дебенхему удалось разглядеть его истинное лицо: за внешностью симпатичного кавалериста скрывался «настоящий учёный, специалист по военной истории, и все мы хотели, чтобы он читал нам лекции». Оутс отказался, но зато многое рассказал о своих любимых лошадях и, как отметил в своём дневнике Скотт, порадовал «слушателей, закончив… восхитительным анекдотом». На мысе Эванс Оутс был практически единственным лектором, умевшим рассмешить своих слушателей.

Много часов он проводил в стойлах, греясь у печки, работавшей на тюленьем жире. Скотт предполагал, что это объяснялось его любовью к лошадям. Это было правдой. Как и тот факт, что общество лошадей он предпочитал компании Скотта. Когда Оутсу не нравились его компаньоны или командиры, он обычно уходил в стойла.

Признаком лидера является сильная, направленная вовне воля, которая принципиально отличается от личных амбиций человека. Амундсен в полной мере владел и тем и другим, Скоттом управляли только амбиции. Это наложило отпечаток на ход всей британской экспедиции. К тому же многие факты указывают на то, что Скотт был слишком эгоцентричен, чтобы оставаться хорошим лидером при любых обстоятельствах. Он восстановил против себя слишком многих подчинённых.

Все последствия слабого лидерства оказалось просто невозможно преодолеть. Внешне мирная обстановка в партии скрывала полное отсутствие единства, моральный климат был откровенно плох. Наглядным доказательством тому стало появление отдельных групп, фрагментация команды на сообщества. Возможно, самой влиятельной оказалась группа Оутса, Мирса и Аткинсона. Они были опытны, хорошо понимали, что слабость Скотта кроется в его моральной незрелости и ущербности стиля руководства. Подводное течение конфликта не сулило команде ничего хорошего в будущем.

27 июня был дан старт предприятию, ставшему классическим примером подвига ради самого подвига. Начался зимний поход к мысу Круазье, предпринятый Уилсоном, Боуэрсом и Черри-Гаррардом. Благодаря этому походу появилась ещё одна великая книга о полярных исследованиях, принадлежащая перу Черри-Гаррарда — «Худшее путешествие в мире».

Но это уже совсем другая история. К рассказу об экспедиции она не имеет отношения. Сам поход Уилсон задумал для того, чтобы найти яйцо королевского пингвина на определённой стадии его высиживания. Также предполагалось протестировать рацион и снаряжение — то, что надо было сделать много лет назад с гораздо меньшим риском и страданиями. После пяти недель изнурительного похода в условиях тридцати-, сорока- и пятидесятиградусного мороза измотанные и окоченевшие участники партии с трудом добрели обратно до мыса Эванс. Не рассчитанная на такие морозы одежда была вызывающе плоха и промерзала насквозь, превращаясь в ледяные латы, но Уилсон торжественно огласил вердикт: «Снаряжение отличное, отличное». Между тем Скотт в своём дневнике размышлял: