Чтение онлайн

Я сейчас довольно сильно занят. Чувствую себя и физически, и морально готовым к работе. Вижу, что другие это знают и полностью мне доверяют. Однако и в Лондоне, и даже до того, как мы разбили лагерь здесь, всё было совсем не так. Проблема коренилась в том, что я не был уверен в себе… теперь во мне произошли значительные перемены: я не позволяю себе тревожиться, если считаю, что действую правильно.

Неизвестно, обманул ли Скотт свою жену, написав, что его спутники полностью ему доверяют, но себя он обманул точно.

Оутс, один из наиболее проницательных и критически настроенных членов экспедиции, в одном из писем, написанном ещё до начала зимовки, почувствовал себя обязанным разубедить мать: «Не подумай из-за чего-то в моём письме, будто Скотт способен намеренно кому-то навредить. Может, наоборот, это я злословлю на него». Но он не мог простить Скотту потерю животных во время путешествия по закладке промежуточных складов, считая, что всякий, кто безрассудно разбрасывается лошадьми, способен так же разбрасываться и людьми. К концу зимы он по-прежнему оставался необычно подавленным.

Зима здесь была никудышная [писал Оутс, ожидая начала путешествия на юг], хотя мы друг с другом очень хорошо ладим… Мне очень не нравится Скотт, поэтому я давно бросил бы всё это, не будь мы британской экспедицией и не стремись мы побить норвежцев. Скотт всегда со мной очень вежлив, и внешне у нас хорошие отношения. Но правда заключается в том, что он неискренен. Он считает себя центром мироздания, а остальные люди для него — пустое место. Получив от тебя всё, на что ты способен, он тут же отворачивается в сторону.

К такому же выводу пришли Армитэдж, Скелтон и другие люди, хорошо знавшие Скотта.

Оутс много размышлял о соревновании с норвежцами:

Думаю, что они уже вышли к полюсу и имеют все шансы добраться до него, если у них хорошие собаки и они умеют правильно с ними обращаться. Из того, что я вижу, мне кажется, что при наличии подходящих средств передвижения попасть на полюс несложно, но с тем хламом, что есть у нас, это чертовски трудно. У нас будет много тяжёлой работы.

Как раз к этому моменту он узнал, что в начале путешествия к полюсу ему придётся ночевать в одной палатке со Скоттом.

Не знаю, означает ли это, что я окажусь в финальной партии, но похоже, у меня есть приличные шансы. Конечно, если мы со Скоттом не разойдёмся, будет довольно тяжело выдерживать его целых четыре месяца, он ужасно суетливый… Скотт хочет, чтобы я остался здесь ещё на год, но я покончу с этим, если успею вернуться вовремя и попасть на корабль, на что очень надеюсь… Скотт сейчас притворяется, что собирается остаться, но я могу спорить на пятёрку, что он сбежит, если, конечно, дойдёт до полюса… Был бы Скотт славным малым, я бы попросил его объяснить, что он намерен делать.

На самом деле Оутс был так подавлен, что не имел ни малейшего желания писать домой. Он сделал это только по настоятельному требованию Фрэнка Дебенхема, который практически заставил его сесть и взять ручку. И в то время, когда Скотт в своём отсеке сочинял прощальные письма, сообщая жене, что чувствует себя «компетентным лидером команды», Оутс в другом углу писал матери: «Я ожидаю, что впереди будет много цирковых номеров».

Оутс был недалёк от истины. До Хат-Пойнта была проложена телефонная линия — первая в Антарктике, — и 26-го кто-то позвонил оттуда с докладом о проблемах с мотосанями. Скотт, который и так сильно нервничал, немедленно прервал процесс подготовки. Взяв с собой Уилсона и ещё шесть человек, он пешком бросился на помощь — в итоге выяснилось, что ничего особенного не произошло. Единственным результатом этой ситуации стало то, что Скотт растянул ахиллесово сухожилие и потерял два дня, которые, как отметил Уилсон,

как раз были очень нужны, чтобы мы могли написать все письма и закончить последние приготовления, а не заниматься прогулками. Множество вещей было оставлено на последний момент, и теперь возникла невероятная спешка.

Это сильно контрастировало с подготовкой норвежцев: они давно всё собрали, упаковали и просто ожидали во Фрамхейме подходящей погоды для старта. Амундсен придирчиво проверял снаряжение, до последнего момента пытаясь улучшить его. Между тем Скотт, давно решив, что его снаряжение улучшить просто нельзя, провёл последние несколько дней, увлечённо готовя приказы и прощальные письма. Амундсен, насколько известно, вообще писем не писал. Но Скотт, казалось, постоянно оглядывался на невидимых зрителей, больше заботясь о своей репутации, чем о целесообразности действий. Амундсен верил, что его дела говорят сами за себя. Ему были близки и понятны чудесные стоические строки «Речей Высокого» из «Старшей Эдды», древнескандинавского эпоса, который всегда был частью культурного наследия Норвегии:

Наконец, в среду, 1 ноября, примерно в одиннадцать утра, Чарльз Райт и старшина Киохэйн на самых медленных пони Джеху и Джимми-Пигге ушли вперёд, чтобы затем подождать всех в Хат-Пойнте, главной точке сбора южной партии за пределами мыса Эванс. Скотт, по словам Грана, «немного, хотя на самом деле сильно нервничая», запряг свою лошадь не в те сани, затем спешно её выпрягал и запрягал в нужные. Один за другим все восемь лошадей, запряжённых в сани, в сопровождении восьми человек растворились в сером тумане.

Несколько часов спустя на мысе Эванс зазвонил телефон. На линии был Скотт. Оказалось, что в суматохе последних минут он оставил предназначенный для установки на полюсе британский флаг, подаренный ему королевой-матерью Александрой. Он хотел, чтобы кто-то доставил его в Хат-Пойнт. Это было поручено Грану как самому лучшему лыжнику и самому быстрому бегуну. Однако метель задержала его до следующего дня.

Он вышел утром, обмотавшись шёлковым стягом, чтобы не помять его. Двигаясь максимально быстро, он пробежал пятнадцать миль за три часа, причём навстречу ветру, что само по себе было неплохим результатом [92] , и застал партию прямо перед отправлением.

«Ирония судьбы…» — произнёс с улыбкой Скотт, когда Гран передал ему флаг. Первые несколько миль по направлению к полюсу британский флаг нёс норвежец.

Прямо перед тем как возглавить свою кавалькаду, направлявшуюся по замёрзшему морю в сторону ожидавшего её Барьера, Скотт подошёл к Грану, которого с общего согласия не взяли на юг, чтобы избавить от необходимости конкурировать с соотечественниками, и сказал: «Вы юны, у вас вся жизнь впереди. Берегите себя. Удачи, мой мальчик».

Такими были его напутственные слова. Для впечатлительного норвежца они прозвучали как последние слова человека, обречённого на смерть.

К этому моменту Амундсен опережал их на 200 миль.

Пять дней спустя, сразу после Конер-Кэмпа, партия наткнулась на брошенные неисправные мотосани — и одни, и вторые были безнадёжно сломаны. «Мечта о том, что машины нам сильно помогут, мертва!» — написал Скотт. Оригинальную идею погубило плохое исполнение.

Потратив тысячи фунтов стерлингов на эти сани, они не взяли с собой ни инструментов, ни достаточного количества запасных частей, и потому механикам приходилось экспериментировать с кустарными приспособлениями. Как сложилась бы судьба экспедиции, окажись в её составе Скелтон, один из изобретателей мотосаней? Такова цена, которую пришлось заплатить за предательство старого товарища… Одни мотосани к тому времени уже перевезли полторы тонны на расстояние в пятьдесят миль, и, будь британцы предусмотрительнее, они могли бы пройти ещё пятьдесят или даже сто миль. Учитывая то, чем закончилась экспедиция, это не так уж и мало.