Чтение онлайн

Безнадёжно занесённые снегом, брошенные мотосани стояли как памятник великому прорыву Скотта к современным технологиям (на счету Амундсена — дизельный двигатель «Фрама»). Проблема заключалась в том, что даже после экспедиции «Дискавери» Скотт так и не смог понять специфику выживания в полярных условиях.

Наглядным примером тому стали бедные пони. Совершенно неприспособленные к погодным условиям, они боролись с метелью на расстоянии две тысячи миль от ближайшего места, где растёт их пища, — живое свидетельство неспособности Скотта осознать последствия холода, штормовых ветров и непредсказуемой поверхности Антарктики. Возможно, ему не хватало знаний, навыков или даже ума, чтобы успешно использовать технические средства.

Как минимум в течение четырёх лет он знал, что вернётся в Антарктику. Можно было съездить в Норвегию или в Альпы, научиться кататься на лыжах и водить собачью упряжку, изучить двигатель внутреннего сгорания (в конце концов, он же был специалистом по торпедам) и даже овладеть азами альпинизма. Он не сделал ничего.

Его некомпетентность проявилась и в большинстве элементов снаряжения. Скотт ничему не учился, оставаясь приверженцем привычных вещей. Он по-прежнему не признавал ни мехов, ни анораков, используя такое же неэффективное обмундирование с отдельными капюшонами, от которого так настрадалась в своё время экспедиция «Дискавери». Его палатки без пришитого пола набрасывались на несуразный каркас и напоминали индейский вигвам, их было трудно устанавливать в штормовой ветер. А что касается способов передвижения, то Скотт не доверял ни пони, ни лыжам, ни собакам, ни мотосаням, по-настоящему веруя только в человеческие усилия.

В эти же дни произошёл один из тех случаев, которые весьма наглядно иллюстрируют всю историю экспедиции. Скотт не смог отправиться 7 ноября в путь из-за южного ветра с метелью, навстречу которому, как он считал, двигаться невозможно. Ближе к полудню как ни в чём не бывало к ним в лагерь примчался на собаках Мирс, легко справившись с этим непобедимым ветром.

Мирса оставили на базе с каким-то несущественным заданием и приказом догнать партию позже, поскольку собаки, естественно, были самым быстрым транспортным средством в экспедиции. Ему и группе на мотосанях приказали присоединиться к Скотту в точке 80°30', сразу за «Складом одной тонны». А он оказался таким бесцеремонным, что догнал Скотта раньше срока! Скотт был раздражён, но, конечно же, не фактом неисполнения его приказа. В своей дневниковой записи он совершенно нелогично отметил, что Мирс «повёл себя слишком беспечно, но приятно узнать, что собаки… могут двигаться навстречу такому ветру, как сейчас».

Мирс без видимых проблем продвигался вперёд в тех условиях, которые останавливали Скотта. Конечно, его поступок был гораздо хуже, чем простое пренебрежение к приказу. Своим прибытием он подверг сомнению выводы и способности командира. Он доказал факт превосходства собак. Но Скотту не нравились неудобные факты, обычно он их просто игнорировал. Поэтому понятно, что он был весьма раздражён непрошеным появлением Мирса.

Зато этому несказанно радовался Оутс: Мирс был практически единственным человеком, с которым он мог поговорить серьёзно.

Мы оба проклинали мотосани. Три автомобиля по тысяче фунтов каждый, 19 пони по 5 фунтов, 32 собаки по 30 шиллингов. Если Скотт не сможет дойти до полюса, он, чёрт возьми, этого заслуживает.

Тем временем в лагере продолжалась сумятица. Скотт явно встревожился. По словам Оутса, 18 ноября «он устроил разнос Боуэрсу… из-за груза», обвинив его в намеренной перегрузке своей лошади, якобы из-за того, что Боуэрс хотел поберечь свою. Конечно, Боуэрс отвечал за распределение веса и проверку запасов, но это был явно иррациональный выпад. Оутс тоже в тот день «перекинулся со Скоттом парой слов» и в очередной раз констатировал: «С этим человеком очень трудно иметь дело». Скотт впал в ярость из-за низкой скорости продвижения вперёд и долго отказывался верить, что лошади оказались таким ненадёжным средством, как ему и предрекали. Дневниковая запись Оутса по этому поводу кажется особенно язвительной: «Скотт наконец-то понял, насколько ущербны наши пони, и в результате ходит с лицом, похожим на поношенный башмак».

Однажды вечером в палатке Скотт заговорил о зимнем походе экспедиции «Дискавери». Как записал в своём дневнике Черри-Гаррард, «Скотт сказал, что они ошибались по поводу собак».

Это стало первым зафиксированным на бумаге признанием Скотта своей неправоты и того факта, что неудача могла произойти по его вине, а не по вине животных. Такое запоздалое признание, без сомнения, было связано с тем, что он не мог больше игнорировать важность умения управлять собаками. Скотт, по словам Черри-Гаррарда, начал «сильно сомневаться, что пони выполнят свою задачу, и, наверное, думает, что Амундсен с его собаками может справиться со своей гораздо лучше». Вид командира, не только сожалеющего о своих действиях, но и неспособного скрыть это, вряд ли может воодушевить подчинённых.

Самые худшие опасения Скотта подтверждались в этом походе с раздражающей регулярностью. День за днём, когда он, измождённый, опустошённый, жалующийся на враждебный снег и плохую погоду, после семи, восьми или даже девяти часов изнурительного пешего перехода наконец-то отдавал приказ разбивать лагерь, к ним вызывающе-весело подъезжали на своих упряжках Мирс и Дмитрий, преодолевая то же расстояние в три раза быстрее, и беззаботно докладывали, что у них всё хорошо.

Урожай мелких травм показывал, что здоровье участников партии оставляет желать лучшего. Начало сказываться недостаточное и слишком «цивилизованное» питание в течение зимы. Скотт кормил своих людей так, как если бы они находились дома, несмотря на многочисленные опубликованные свидетельства того, что диета должна быть адаптирована к климату — и не только в походных условиях, но и до этого, на базе. К походу на полюс и обратно следовало начинать готовиться за несколько месяцев до выхода. Этот урок и Скотт, и Уилсон могли получить у Шеклтона, пожелай они того. Переход от рациона базы к рациону санного похода оказался слишком резким (этот факт в комплексе с погрешностями диеты говорит о том, что раздражительность Скотта в походе могла быть вызвана и физиологическими причинами).

21 ноября главный караван догнал «Тедди» Эванса и остальных участников «мотопартии», которые теперь сами обречённо впряглись в сани. Когда Скотт услышал, что они ждут здесь уже почти неделю, то покровительственно сказал: «Мой дорогой Тедди, всегда одно и то же». Эванс, намереваясь доказать Скотту, что он именно тот человек, которым кажется — даже лучше, — устроил настоящую гонку и в результате вымотал всю партию. Теперь они убивали время, занимаясь строительством никому не нужной гигантской пирамиды высотой в пятнадцать футов, прозванной «горой Хупера».

Столкновение Скотта и Эванса ещё больше наэлектризовало атмосферу. Конфликты и подозрения в разделившейся на группы партии только усилились. Мирс и Оутс не видели причин пересматривать своё презрительное отношение к Скотту как минимум в том, что касается транспорта.

Теперь караван стал в высшей степени громоздким, в него входило шестнадцать человек и три вида транспорта: люди, пони и собаки. Процесс движения оказался ещё более запутанным, чем раньше. Каждый день начинался с пяти отдельных стартов, распределённых в течение нескольких часов, чтобы учесть различия в скорости и добиться более или менее синхронного финиша. Первыми приходили люди, которые тянули сани на себе и двигались медленнее всех, затем к ним присоединялись три группы на пони, время прибытия которых зависело от степени дряхлости животных, и, наконец, появлялись Мирс, Дмитрий и собаки, самые быстрые, замыкавшие шествие. Это было неуклюжее представление, даже самому Скотту напоминавшее «какой-то неорганизованный флот». Продемонстрировав юмор висельников, британцы вскоре прозвали самую медленную группу, двигавшуюся на пони, «Балтийским флотом» в честь немощной русской эскадры под руководством невезучего адмирала Рождественского, которая прошла полмира из Европы на Дальний Восток только для того, чтобы погибнуть под Цусимой.

Устройство ночного лагеря было таким же утомительным, как и дневной переход. Только собаки могли сами о себе позаботиться. Хаски вообще хорошо приспособлены к холоду, в частности у них потеет лишь язык, а мех остаётся сухим. Между тем лошадь, наоборот, потеет всем телом, и в холодную погоду её пот превращается в лёд. Продолжая стоять и не имея возможности, подобно собакам, зарыться в уютный и тёплый снег, пони Скотта отчаянно мёрзли; иногда их бока казались облачёнными в кольчугу из твёрдого льда. Пони не были созданы для таких условий и очень страдали. Каждый вечер с них приходилось скалывать лёд, накрывать попонами и строить из снега стены, защищавшие их от ветра.

План транспортировки, предложенный Скоттом, предусматривал последовательное возвращение партий назад по мере закладки ими своих грузов в промежуточные склады или естественного сокращения этих грузов в результате потребления. Это избавляло от необходимости их дальнейшей перевозки. Первая из таких партий в составе Дея и Хупера повернула назад 24 ноября в точке 81°15', в 525 милях от полюса.

С ними передали письмо, которое Скотт написал Симпсону, теперь командовавшему на мысе Эванс. В нём содержался новый приказ относительно Мирса и его собак.