Чтение онлайн

Но существовала и другая опасность.

Даже сейчас, в походе, Скотт делал вид, что не думает о соперниках; так же вели себя почти все его спутники. Но иногда слишком трудно игнорировать реальность. Например, когда они впервые увидели Трансантарктические горы, тянувшиеся на юго-восток, это вызвало унылое замечание Скотта, что «если бы Амундсен с его везением шёл этим путём, то его путь был бы короче на 100 миль». Боуэрс написал в дневнике более грубо: «Амундсен, вероятно, уже дошёл до полюса. Надеюсь, что нет, поскольку считаю его скользким лживым негодяем».

Но, если не считать этих выпадов, Амундсен, казалось, вообще перестал существовать для них и уж точно исчез из мыслей Скотта, который теперь жил в мире фантазий, глядя через плечо на тень Шеклтона: приземистый, энергичный, с горящими глазами, он уверенно мчится по снегу. Вот он действительно воспринимался Скоттом как соперник. «Нам катастрофически не повезло с погодой, — снова жалуется Скотт и продолжает более откровенно: — Я чувствую горечь, когда сравниваю её с той, которая выпала на долю наших предшественников».

Здесь Скотт сравнивал свою судьбу с судьбой Шеклтона. Все планы собственной экспедиции он создавал, рассчитывая на точное повторение погодных условий Шеклтона, и теперь завидовал удаче своего призрачного соперника.

На самом деле Скотт при желании мог увидеть в своём дневнике, что до этого момента из тридцати четырёх дней их передвижения девятнадцать были ясными. Находясь на той же стадии, к 22 ноября Амундсен сказал бы то же самое. Этого, конечно, Скотт не знал, но в своих выписках из «Сердца Антарктики» мог прочитать, что у Шеклтона к 4 декабря 1908 года из первых тридцати четырёх дней только семнадцать были погожими. Скотту, таким образом, везло не меньше, чем его соперникам, и даже чуть больше, чем Шеклтону. У него вряд ли были основания жаловаться.

Шёл четвёртый день бурана, не позволявшего выйти из палатки и вынуждавшего бездействовать. Боуэрс «во всём находил хорошие приметы, чтобы порадовать капитана Скотта, который, естественно, чувствовал себя несколько подавленным своим невезением». В своей другой записи Боуэрс радуется тому, что со Скоттом «в палатке живёт доктор Уилсон; Билл может поддержать его и найти что-то хорошее даже в неприятностях».

Для подобной задержки у Скотта были все основания. Его люди не владели лыжами настолько, чтобы справиться с рыхлым снегом, который лежал сейчас у них на пути. Одежда участников экспедиции не подходила для такой плохой погоды. Пони были бесполезны, потому что их копыта пробивали снег, а на всю группу нашёлся лишь один набор снегоступов. Походы, предпринятые для закладки промежуточных складов, показали, насколько полезными были все эти приспособления. Но им не привезли проверенные модели (которые встречаются во многих странах с холодным климатом) в достаточном количестве, а потому старшине Эвансу приказали импровизировать. Плоды его импровизации быстро вышли из строя.

Другой технический недостаток касался сна. Дно палаток не было пришито к стенам, поэтому, по словам старшины Киохэйна, они «вычерпывали воду с пола, а это не слишком-то удобно».

Буран был странным и тёплым, что вызывало постоянные стенания Скотта. Но вряд ли ему стоило удивляться такому факту, ведь он уже сталкивался с такими буранами во время южного путешествия «Дискавери» 6 января 1903 года. Сейчас, как и тогда, снег падал — и тут же таял. Скольжение было плохим.

Скотт говорил: «С помощью собак мы, без сомнения, могли бы идти». Но при этом он не желал двигаться с пони в такую метель из страха причинить им страдания. Точно так же он противился использованию собак в полной мере.

Между тем Амундсену хватило проницательности понять, что, если он хочет выжить, ему придётся обуздать свои эмоции, и у любого намеченного дела есть своя цена. А Скотт этой истины не понял. Ему отчаянно недоставало решительности и последовательности — тех качеств, которые требовались от него каждый день для достижения далёкой цели.

В любом случае Скотт вёл себя иррационально. Пони находились на грани гибели, их корм закончился. Они стояли на ветру, голодные, дрожащие от холода, и страдали не меньше, чем если бы двигались вперёд.

8 декабря, когда буран начал стихать, в английском лагере состоялся поразительный спектакль. Однажды Боуэрс сказал об Антоне и Дмитрии, двух русских членах экспедиции, что «иностранцы обычно думают, будто британцы немного чокнутые». Сейчас русские вполне могли сделать такие выводы. Четыре человека сидели в санях, а трое других были в эти сани запряжены, чтобы доказать, что последние 400 миль, остававшихся до полюса, такой груз везти можно силами людей, передвигавшихся на лыжах. Вспоминаются аргументы капитана Мостина Филда, сопротивлявшегося назначению Скотта на пост командира «Дискавери»:

Если назначить неопытного в этих вопросах офицера, придётся заплатить временем и средствами, что совершенно недопустимо в антарктической экспедиции.

Время теперь было самым бесценным активом Скотта, но его оставалось всё меньше и меньше. Он почти преодолел Барьер и приближался к началу восхождения. Его группа находилась в пути уже 38 дней, пройдя за это время 379 миль со средней скоростью 9,8 миль в день. Амундсен, оказавшись в аналогичной точке, прошёл 385 миль всего за 29 дней со скоростью 13,3 мили в день, включая дни отдыха. Скотт проигрывал ему в скорости 3,5 мили в день.

Последний переход пони совершили 9 декабря. Голодные, усталые и замёрзшие, под ударами бичей они тонули в рыхлом снегу по самое брюхо. За двенадцать с половиной часов лошади прошли всего шесть миль. За две мили до начала ледника — это место Шеклтон назвал «Воротами» — процессия остановилась, и Оутс пристрелил пони. «Благодарю Господа за то, что с лошадьми покончено, — написал Уилсон в своём дневнике, — теперь мы сами взялись за тяжёлую работу».

Скотт тоже был рад, что людям вот-вот придётся впрячься в сани, и он сможет стать самим собой. Он с облегчением избавился от противных животных и явно предвкушал трудности.

Теперь Скотт должен был решить возложенную им на самого себя задачу по подъёму всех грузов на плато исключительно при помощи людей (перспектива, к которой Амундсен относился с нескрываемым ужасом и которой так стремился избежать). Но эта задача даже у самого Скотта вызывала некоторые сомнения. Предполагалось, что собаки у подножия ледника повёрнут назад, но он внезапно передумал и приказал им остаться ещё на два дня. Это было ошибочным решением. В восхождении к вершине ледника оно помогло мало, зато уменьшило шансы на перевозку провизии для последнего этапа пути и, соответственно, благополучного возвращения. К тому же для того, чтобы собрать Мирсу запас провизии на обратную дорогу, все остальные отказывались от одного печенья ежедневно, что означало потерю 200 калорий. Это составляло почти пять процентов от того, что в данных обстоятельствах и так являлось рационом на грани выживания. Так к уже имевшимся факторам риска добавились ещё два. Когда Мирс и Дмитрий наконец повернули свои упряжки домой, 11 декабря, в 360 милях от полюса, Черри-Гаррард заметил, что «они отлично поработали. Похоже, Амундсен сделал правильный ход».

Скотт мягко сказал, что «собаки должны добраться назад достаточно легко, по всей дороге полно еды». И это вся благодарность, которую заслужил Мирс за свои усилия! Скотт в данной ситуации напоминал офицера, который руководит смертельно опасной военной операцией и воспринимает самопожертвование подчинённых как само собой разумеющееся. Он практически ничего не сделал, чтобы помочь Мирсу в возвращении.

Между ледником и точкой 80° южной широты Скотт заложил ровно два склада; Амундсен на таком же расстоянии — семь складов, равноудалённых друг от друга на шестьдесят миль. У Скотта «Склад середины Барьера» и «Склад одной тонны» разделяли целых 120 миль. Они были слишком малы и расположены очень далеко друг от друга — даже по меркам передвижения на собачьих упряжках. А что будет, когда такое расстояние придётся пройти усталым людям, возвращающимся с полюса?