Чтение онлайн

Как бы то ни было, Мирса ожидало трудное возвращение. Уйдя дальше, чем планировалось изначально, он был вынужден сократить свой рацион до минимума и двигаться очень быстро. Мирса сердило то, что его жизнью рисковали понапрасну, и свой гнев он помнил долго. Много лет спустя он сказал, что Скотт был плохим организатором и «не должен был отвечать за такую экспедицию».

Когда уехали Мирс и Дмитрий, в группе Скотта осталось одиннадцать человек: Оутс, Боуэрс, «Тедди» Эванс, Чарльз Райт, Черри-Гаррард, старшина Эванс, Крин, Киохайн, Лэшли и два доктора — Уилсон и Аткинсон. Предполагалось, что они будут тащить в гору по 200 фунтов на человека, преодолеют расстояние в 120 миль вдоль бесконечного ледника Бэрдмора и поднимутся на 10 тысяч футов, непосредственно на плато. Они стартовали в условиях глубокого рыхлого снега. Лыжи, написал Скотт, «это, конечно, здорово, но мои скучные соотечественники слишком предвзято относились к ним, чтобы хорошо подготовиться к этому переходу».

Скотт снова перекладывал ответственность на других. Он сам не смог организовать систематическое обучение. Привезя с собой через весь мир Трюггве Грана в качестве инструктора по лыжам, он отказался использовать его знания и навыки. С одной стороны, это было ещё одним примером непоследовательности Скотта, а с другой — реакцией на вызов Амундсена, которая приняла странную форму нежелания иметь дело со всем, что так или иначе связано с Норвегией. В результате партия на леднике была плохо подготовлена и растрачивала бесценную энергию из-за недостатка техники. Буксировка саней, по словам Боуэрса, была

самой изнурительной работой из всего, с чем я когда-либо сталкивался… Начало было хуже, чем само передвижение, потому что требовало десяти-пятнадцати отчаянных рывков в упряжи, чтобы хоть как-то сдвинуть сани с места… Я никогда не тащил сани с таким трудом и, казалось, почти раздавил свои внутренности о позвоночник этим постоянным дёрганьем изо всех сил в парусиновом ремне, который плотно охватывал мой живот.

Неистовое напряжение — словно каждая миля была последней — вот какое героическое наказание сам на себя наложил Скотт. И это было чрезвычайно близко менталитету британской публики, о которой он постоянно помнил. Вместе со стенаниями он принимал и страдания. В этом они с Уилсоном казались близнецами. Уилсон при каждой остановке невозмутимо садился на короба с грузом и делал зарисовки в своей благовоспитанной, странно обезличенной реалистичной манере. В компании этих страдающих джентльменов один Оутс казался «белой вороной». Ему был чужд жеманный стоицизм. К тому же он знал, что работать в упряжке должны лошадь и собака, а не человек. Оутсу вся эта затея казалась тихим безумием, но он держал своё мнение при себе. Щедро растрачивая собственную жизненную энергию, британцы демонстрировали такой уровень героической борьбы со стихиями и трудностями, который даже не снился Амундсену во время восхождения на плато.

Норвежский и британский маршруты были совершенно разными по стилю и атмосфере. Ледник Акселя Хейберга — короткий, крутой, изломанный, зажатый в узком ущелье между высокими горами — производил такое же сильное впечатление, как альпийский пейзаж. Ледник Бэрдмора в целом казался грандиознее; горы здесь были почти такими же высокими и более заметными с далёкого расстояния. Впечатление он производил общей панорамой и масштабом, а не формой и головокружительной высотой: это напоминало скорее Гималаи, чем Альпы.

Ледяные осыпи на леднике Бэрдмора были не столь высокими и крутыми, как на леднике Акселя Хейберга, но более длинными. Можно сказать, что опасность здесь была менее интенсивна, но более продолжительна. Однако британцы имели преимущество перед норвежцами в виде более плавного восхождения, что позволяло легче привыкнуть к высоте. Ледник Бэрдмора — шириной в несколько миль от края до края — плавно изгибался наружу, словно белая замёрзшая Амазонка, и оказался более подходящим местом для изнурительного героического похода Скотта.

В то время как Амундсен на каждом дюйме своего пути становился первопроходцем, Скотт шёл по следам Шеклтона и мог не затрудняться поиском дороги, хотя при этом отрицал заслуги предшественника. Каждую ночь в палатке, изучая дневник Фрэнка Уайлда и выдержки из «Сердца Антарктики», Скотт жадно сравнивал себя с Шеклтоном. «Сегодня мы на шесть дней отстаём от Шеклтона, — уныло написал он 16 декабря, — и всё из-за ужасного штормового ветра». Шеклтон, Шеклтон, всю дорогу Шеклтон… Скотт не разделял восхищения результатами своего предшественника, которое испытывал Амундсен (или Дэйтс). Если Шеклтон и упоминается в дневниках Скотта, то всегда с пренебрежением. «Мы видим, что в картах ошибка и погрешность всё увеличивается», — радостно написал Скотт, а потом, 17 декабря, триумфально добавил: «Мы его обошли!» Запись была сделана в тот день, когда они прошли гору Хоуп и оказались в верхней части ледника в районе вершин Уайлд, Маршалл и Адамс, названных в честь трёх спутников Шеклтона в его южном путешествии. Сами названия мест напоминали Скотту о сопернике, который оказался здесь раньше него.

Поскольку они приближались к вершине ледника, наступило время повернуть назад ещё одной вспомогательной партии. «Необходимость делать этот выбор меня пугает, — жалуется Скотт в своём дневнике, — нет ничего тяжелее».

Среди тех, кто должен был вернуться, оказались Аткинсон, Райт, Черри-Гаррард и старшина Киохэйн. Они ушли 21 декабря.

Накануне вечером Уилсон отозвал Аткинсона в сторону и как врач у врача спросил, кто из матросов, с его точки зрения, по своим физическим и психическим данным больше готов к походу на полюс — Эдгар Эванс, Лэшли или Крин?

Аткинсон ответил: «Лэшли». Уилсон согласился с ним.

Затем Аткинсон добавил, что по физическим данным с Лэшли вполне сопоставим Крин. Уилсон на сей счёт имел другое мнение. Но относительно кандидатуры Лэшли их мнения совпадали.

Этот разговор был связан с желанием Скотта как офицера военно-морского флота иметь одного из представителей нижней палубы рядом с собой в момент триумфа, на что он очень надеялся. Такая честь выпала старшине Эвансу. Уилсона эта перспектива не радовала. Он заметил, что Эванс со времён «Дискавери» сильно сдал. Кроме того, физические и психические недостатки этого человека грозили реальной опасностью в условиях стресса. Одного пьянства Эванса было достаточно, чтобы вызвать сомнения относительно его кандидатуры. Уилсон считал, что если с ними и должен пойти матрос, то правильнее выбрать Лэшли или Крина.

Лэшли был тихим и здравомыслящим человеком. Он не пил, не курил и соответствовал клише «твёрдый, как кремень» и «настоящий спортсмен». Товарищи считали его физически и психически очень крепким.

В отличие от Лэшли, уроженца юго-западной Англии, Крин был ирландцем. По словам Трюггве Грана, этот «человек не поморщился бы, приди он на полюс и встреть там хоть Бога Всемогущего, хоть самого чёрта. Он называл себя „дикарём с Борнео“… И был им!»

Оба были умны и находчивы. Каждый из них подходил лучше, чем Эванс, для финальной части похода. Уилсон использовал профессиональное мнение Аткинсона, чтобы подкрепить собственные аргументы в разговоре со Скоттом. Но тот стоял на своём. Ведь Эванс был огромным и мускулистым, и Скотт, судивший о человеке по внешнему виду, настаивал на том, что габариты важнее выносливости. Неспособность судить о характере человека делала его слепым к недостаткам, которые были очевидны другим. Он выбрал своего старого фаворита и игнорировал совет Уилсона. Из сентиментальности Скотт всё-таки настоял на том, чтобы взять Эванса на полюс.

Однажды, ещё в 1903 году, во время западного путешествия экспедиции «Дискавери» Эванс вместе со Скоттом провалился в расщелину, и именно Лэшли, благодаря везению, силе и благоразумию, устоял на ногах, вытащив их обоих. Но Скотт предпочёл человека, который упал вместе к ним, тому, кто остался наверху и спас ему жизнь.

Скотт не боялся физических трудностей, он обладал поистине феноменальной стойкостью. И ждал того же от других участников экспедиции, не делая различий между людьми — что было ещё одним показателем его слабости как руководителя.

Кроме того, ему всё время нужно было с кем-то соревноваться: с соперником, с другом, наконец, с самим собой. Казалось, что он хочет ещё раз убедиться в своей физической силе. Невротические сомнения, лежавшие в основе его поведения, давали о себе знать, когда он писал жене, что мог «идти только с лучшими из них, чтобы не стыдиться принадлежать тебе».

На марше Скотт демонстрировал иррациональное, почти садистское стремление доводить своих спутников до изнеможения. Но там, где речь идёт о выживании, такой человек опасен.