Чтение онлайн

Лёд нельзя назвать неподвижной твёрдой субстанцией. Он медленно движется, как чрезвычайно вязкая жидкость, но его незаметное человеческому глазу движение ощущается постоянно, что придаёт Антарктике ещё больше тайной жизни и мощи. Ледяная шапка находится в постоянном движении, и Амундсен оказался как раз в той точке, где она начинает своими ледяными лавами переливаться через край и переходить в Барьер, находящийся внизу. Этот ледяной поток считается одним из наиболее мощных в Трансантарктических горах. Амундсен, конечно же, этого не знал, но довольно скоро понял, что попал в какое-то необычное и очень опасное место. Он запутался в паутине расщелин и, кроме того, был задержан туманом. С огромным трудом удалось найти нетронутый участок льда для того, чтобы поставить палатку и разместить собак, после чего Амундсен с Хелмером Ханссеном пошли вперёд для поиска дороги.

Им преграждала путь опасная и трудная помеха. Но Амундсен никогда не опускался до жалости к себе. В его дневнике не встретишь нытья и отчаяния одно лишь трезвое признание, что, кроме себя, ему винить некого, и сожаление о том, что был невероятным ослом. В такие моменты этот документ читать очень забавно.

Связанные друг с другом верёвкой Амундсен и Хелмер Ханссен вслепую пробирались между трещинами и сераками. Туман приподнялся и открыл их взорам зловещий хаос разрушенного и растрескавшегося льда, наведя Амундсена на мысль о том, что это последствия какого-то древнего катаклизма. «Я рад, — шутливо заметил он, — что не оказался здесь, когда это произошло».

Снова опустился туман, но они попробовали двигаться в другом направлении — и наткнулись на гигантскую гряду торосов, где лёд, казалось, сложился вдвое. Там они нашли проход, который назвали «Вратами ада». После него идти было немного легче, и этот путь, возможно, вёл на юг. Тогда они повернули назад и среди расщелин с трудом нашли дорогу к своей палатке.

Впустив с собой в палатку клубы густого тумана, Амундсен, сверкая глазами, провозгласил: «Отныне да будет известно это место как „Чёртов ледник“». Его предложение встретили бурной радостью. «Чёрт», или по-норвежски «Фанден», считается нецензурным словом. Как «Чёртов ледник» он и поныне остаётся на картах. Четыре дня норвежцы провели в этой ловушке, и, по словам Амундсена,

она оказалась достойной своего названия. Приходится пройти две мили, чтобы продвинуться на одну. Расщелина за расщелиной… приходится обходить… Собаки мучаются, и возницы не меньше них. Мы вдвоём шли впереди, и это очень утомительно.

Бьяаланд, однако, отказывался впадать в уныние или гневаться на богов:

Было очень красиво [написано в его дневнике], а когда туман снова поднялся, то горы и ледник заиграли своими чудесными красками. Никакой художник не смог бы добиться такого волшебства: невероятные сине-зелёные отражения в тумане.

Когда Бьяаланд писал это, его жизнь ежеминутно висела на волоске. Трещины и расщелины открывались на каждом шагу — слева и справа, впереди и сзади. Никто не был уверен в том, что в следующий момент снег не расступится под ногами и не поглотит их всех — и людей, и собак. Они не проваливались только благодаря виртуозному передвижению на лыжах и тщательному перераспределению веса. Был один катастрофический момент, когда снежный мост обрушился под Вистингом, но Амундсен спасся благодаря своему хладнокровию. «Кто-то назвал бы это везением», — отметил он. После трёх дней выживания в этом снежном аду они, наконец, вышли к участку гладкого отполированного льда, совсем чистого от снега. К сожалению, сочтя, что худшее позади, шипы для обуви они оставили в «Лавке мясника».

Без них [писал Амундсен] подниматься по голому льду было практически невозможно. Тысячи мыслей пронеслись в моей голове. Неужели пропал наш полюс из-за такого идиотского просчёта?

Каким-то образом, поскальзываясь, съезжая вниз, дюйм за дюймом они всё же подняли сани наверх. Почему, не имея никакой точки опоры, они не погибли, никто так и не понял. В тот вечер не получилось найти участок снега для палатки, и её пришлось ставить на неудобной поверхности из твёрдого льда. Зато из такого льда хорошо получается делать воду, что очень важно в определённые моменты. Снег и лёд бесконечно многообразны, поэтому лучше избегать тех видов, которые слишком насыщены воздухом, поскольку при нагревании они превращаются в смехотворно малую относительно их первоначального объёма порцию воды, а это приводит к пустой трате топлива. Снег или лёд нужного качества обычно приходилось искать. Но на сей раз Хасселю, на которого обычно возлагалась эта обязанность, далеко идти не пришлось.

Прямо у входа в палатку, на расстоянии двух футов от неё лежал отличный ледяной столб, похоже, очень подходящий. Хассель поднял ледоруб и нанёс по нему отличный удар. Не встретив сопротивления, ледоруб ушёл в лёд по рукоятку. Столб оказался пустым. Когда Хассель выдернул ледоруб, столб разрушился, и было слышно, как куски льда посыпались вниз, — таким образом, всего в двух футах от входа мы получили самый удобный источник воды. Хассель явно наслаждался этой ситуацией… Обломки ледяного столба отлично растапливались.

На следующий день, 2 декабря, Амундсен написал, что

плато, по которому мы сейчас движемся, напоминает замёрзшее море — ледяной купол… здесь отличное скольжение для конькобежца, но, к сожалению, это место не подходит для саней и лыж. Я подтаскиваю себя палками, что совсем нелегко. У возниц нет лыж, они идут рядом с санями, готовые помогать животным.

Бьяаланд торжественно назвал в своём дневнике этот день «именинами дьявола». Помимо набора стандартных неприятностей, им пришлось идти при семибалльном штормовом ветре и густом снегопаде, так что они

не видели ничего дальше кончика своего носа, лица стали белыми и твёрдыми, как свечной воск… Челюсть Вистинга выглядит, как коровья морда. У Хелмера [Ханссена] короста [от обморожения] и кожа грубая, как фольга. Это был чертовски тяжёлый день, собаки скользили по льду и останавливались, когда сани упирались в заструги, но мы пробились сегодня на 13 миль вперёд, двигаясь навстречу… ветру, обжигавшему, как огонь. Ох-ох, что за жизнь.

Оглядываясь назад, Амундсен выбрал день «именин дьявола», чтобы описать типичную картину жизни в палатке:

Субботний вечер… Снаружи воет юго-восточный ветер, [но внутри] довольно уютно. В глубине палатки половину пространства занимают три спальных мешка. Их владельцы сочли наиболее правильным… отправиться спать… ближе ко входу… Вистинг и Ханссен на ногах. Ханссен сегодня кок… Вистинг — его верный друг и помощник… Ханссен оказался аккуратным коком. Он не любит, когда пища подгорает. Он непрерывно помешивает ложкой содержимое кастрюли… миски наполняются [обжигающе горячим] пеммиканом, [который] исчезает с удивительной скоростью, [а затем] все требуют ледяной воды, и она поглощается в огромных количествах… примус ровно гудит всё время ужина, и температура в палатке довольно комфортная.

После еды… полярные путешественники занимаются собой, готовясь к воскресному дню. Каждую субботу вечером с помощью ножниц мы подрезаем свои бороды… На них замерзает лёд. На мой взгляд, борода в таком путешествии так же непрактична и неудобна, как, например, прогулка в обутых на ноги шляпах-цилиндрах.

Буран следовал за бураном, такие снежные бури не раз заставляли Скотта оставаться в палатке. Но Амундсену мысли об английском сопернике не давали покоя, и он двигался вперёд, невзирая на ветер. А между тем этот ветер был штормовой силы, 7–8 баллов, то есть тридцать узлов и более. В таких условиях иногда казалось, что вокруг — куда ни посмотри — кипит снег. Передвигаться на лыжах тяжело, на такой высоте каждый шаг даётся с трудом. Практически невозможно нести лыжи на плече, поскольку ветер вырывает их из рук. При такой погоде трудно идти даже по хорошо размеченной трассе в цивилизованном месте. Для большинства людей — в том числе тренированных лыжников — подобные условия становятся тяжёлым психическим и физическим испытанием.