Чтение онлайн

Сначала нам предстояло пересечь широкий желоб. Рыхлый снег лежал глубоко, а мы колебались на краю. Если подтаявший рассыпчатый снег и сойдет где-либо лавиной, то наверняка именно здесь. Эту уверенность подкреплял осмотр скалистого острова. Здесь же лежало решение. Благодаря надежному анкерному креплению отряд пересек опасный проход. Пока кули должным образом подстраховывал лидера (хотя его манеру страховки вряд ли можно назвать профессиональной), тот прорубил снежный карниз у себя над головой, закрепился на гребне с помощью ледоруба и с усилием влез наверх. Преодоление таких участков на высотах выше 20 000 футов [272] не обходится без ощущения победы. Ситуация требовала прочно закрепить весь отряд над карнизом, прежде чем подниматься на много ступеней вверх. И идущий первым в свободные минуты имел удовольствие наблюдать за несуразными позами и раздраженным ворчанием по-настоящему сильных, но не привыкших к таким препятствиям людей. Но из-за уже привычной угрозы облаков, что даже сейчас заволокли верховье долины Кама, было не время медлить, и это было не место для беспечности. Угол наклона нашей стены был таким, как нам и хотелось. На склонах слева от нас мы, очевидно, снова подверглись бы опасности схода лавины. Необходимо было не наступать на наш хрупкий карниз и, что не менее важно, держаться ближе к кромке. Здесь под футом сыпучего снега скрывалась дробленая масса из рыхлого льда. Надежно вогнать ледоруб в эту субстанцию можно было только сильным размашистым ударом, прилагая затем четырехкратное усилие, чтобы вытащить его обратно. К счастью, пары таких ударов обычно хватало, чтобы сделать прочную ступень. Но 400 футов [273] такого упорного труда нам оказалось достаточно, чтобы наконец-то добраться до ровного снега. Мы вздохнули с облегчением, снова обули «ракетки» [274] и последовали за кипящими энергией кули – их теперь отправили первыми прокладывать путь. В 12:15 дня мы достигли дальнего края этого плоского плеча, лежащего под последними склонами нашей горы максимум на 500 футов [275] ниже вершины.

Те, кто не имеет опыта решения подобной задачи, даже не догадались бы, как трудно присесть на идеально ровном месте с привязанными к ногам снегоступами. Сидеть на корточках было невозможно, так как начнешь скользить по склону. А если ступни вытянуты вперед, выступ за пяткой заставляет тело отклоняться назад, так что спина напрягается при усилии сидеть не заваливаясь. Конечно, можно сесть, сняв снегоступы. Но альпинисты тоже люди и после изнурительного подъема на высоте 21 000 футов [276] слишком ленивы для этого. Альпинист предпочитает не сесть, а лечь в единственной удобной в данных условиях позе – плашмя на спине, повернув носки и снегоступы вертикально вверх. Так что большинство участников отряда без лишних церемоний улеглись, задрав носы обуви вверх.

Ситуация, однако, была крайне интересной. Мы все еще были отделены от Эвереста двумя формами рельефа. Во-первых, отрогом на той же высоте, на которой мы сейчас находились, поворачивающим на север от подножия северо-восточного гребня. И, во-вторых, ледниковой бухтой, заключенной между этим отрогом и его продолжением на восток, к которому относилась и наша гора. Но до поразительного северо-восточного гребня уже было не так далеко, и теперь мы смотрели почти прямо на него. Если у нас и оставались какие-то сомнения насчет этого подхода для штурма, то теперь они были решительно отброшены. Мало того, что сам гребень был одновременно острым и крутым, что предполагало почти бесконечные усилия по его преодолению, но и склоны с обеих сторон в большинстве мест казались непосильной альтернативой. А если кто и решится потратить неделю или около того на нижние части этого гребня, то на последнем участке, ведущем к большим скальным башням северо-восточного плеча, его продвижение безжалостно остановит острая серповидная скала. Не требовалось длительного изучения, чтобы все это разглядеть и сделать выводы. Справа (на севере) местность была еще более замысловатой. В конце концов, когда облака рассеялись, за гребнем отрога перед нами показалась вершина Чанцзе. Видимо, она находилась далеко за ним. В крайнем правом углу, за последними склонами белого конуса над нами, высилась горная гряда, а внизу лежала верхняя часть ледника, нижний край которого мы видели ранее днем спускающимся на восток. Но где он кончался, нельзя было полностью рассмотреть. Нам еще предстояло выяснить, где именно он пролегает. Мог ли этот ледник тянуться почти ровным курсом до самого Чанг-Ла? Или его обрезала ближе к нам та горная цепь, которую мы видели за ним? Возможно ли, во втором случае, что эта гряда была продолжением восточного гребня Чанцзе и образовывала левый берег ледника? Раз ни на один вопрос не было определенного ответа, то вероятность на одной стороне. И эта сторона была неверной как для нашего положения в настоящем, так и для наших будущих планов. Мы едва ли сомневались, что верховье ледника пролегает не далеко под Чанг-Ла, а здесь, неподалеку, под другим перевалом. За ним должен быть наш искомый ледник, поворачивающий на восток, поскольку, видимо, он уходит за горную цепь, которую мы видели сейчас, и за скалистые вершины, которые мы наблюдали к северу от нас, когда достигли водораздела.

Диаграмма, демонстрирующая, что ледник Кхарта не ведет к Северному седлу

Теперь требовался еще один подвиг, чтобы увидеть немного больше. Сам Чанг-Ла по-прежнему был невидим. Но, возможно, мы увидим его с вершины нашей горы? И в любом случае – разве эта вершина не была притягательной для нас? Я оглядел все еще распростертые на снегу тела с нелепо задранными вверх носками снегоступов. Это гротескное зрелище не внушало оптимизма. Но с нами был самый энергичный из кули, Ньима, крепкий восемнадцатилетний парень, который с самого начала экспедиции неизменно проявлял готовность к действию в любых чрезвычайных ситуациях. Он немедленно откликнулся на мой запрос о добровольцах и вскоре убедил идти с ним второго кули, Дасно, который в этот день был настроен так же решительно. Когда мы втроем тронулись в путь, внезапно снизу поднялись облака и полностью окутали нас. Через несколько минут мы оказались у подножия самых крутых склонов. Мы сняли снегоступы и пересекли бергшрунд, пробираясь по бедра в снегу. Дасно выдохся и выбыл из строя. Но коническая форма нашего пика была достаточно неправильной, чтобы в месте пересечения двух плоскостей образовался довольно выраженный притупленный край. Даже здесь снегу хватало глубины, чтобы под таким крутым наклоном стать серьезным препятствием, зато мы были защищены от лавин. Пока мы с трудом пробивались наверх, я то и дело поглядывал в левую сторону. Вскоре в облаках возник просвет, и на мгновение на западе все прояснилось. Я снова увидел Чанцзе, и мои глаза проследили за линией его гребня, спускающегося в направлении Эвереста, пока над отрогом впереди нас не стал виден сам перевал. Обзора не хватало: виднелась лишь седловина и окружающие ее скалы. Но стена или склоны под ней – все, что я больше всего хотел увидеть, – оставались скрытыми. Мы с трудом добрались до вершины, потратив на это почти час невероятно изнурительных усилий. Наградой была красота этого места: нас со всех сторон окружали крутые склоны, а поднимавшиеся от каждого обрыва выпуклые участки и плавно очерченные грани чистого снега образовывали самую элегантную вершину, которую я когда-либо видел. Внизу на северо-востоке мы на минуту ясно увидели ледник. Остальное застилало большое облако – тонкая, но неумолимо скрывающая от нас Чанцзе и Чанг-Ла завеса.

Были ли мы разочарованы? Возможно. Но пытливый ум недолго цепляется за подобные страдания. Вероятно, разочарование не было подлинной эмоцией. Скорее, автоматической реакцией после чересчур оптимистичных надежд. Но в наших жизненных приоритетах нет места иллюзорным надеждам. Мы ни на что не рассчитывали. Нам нередко выпадали разочаровывающие дни; этот же день был одним из лучших, удивительно ясным и приятным. Пускай мы были сбиты с толку, но это было не худшим, чего мы ожидали. Быть озадаченными – это часть игры. Но мы ощущали нечто большее, чем недоумение. Мы чувствовали себя проигравшими. Нас глубоко уязвила эта пощечина. Мы на деле разрешили все сомнения относительно восточной стены и северо-восточного гребня, причем быстро. Но путь к Чанг-Ла, который казался почти достижимым, внезапно ускользнул от нас – и мы даже не могли предположить, как далеко. Хотя фактическое расстояние от нашей вершины до перевала Чанг-Ла и вправду могло быть небольшим, ледник, к которому мы стремились, оказался в слишком далекой перспективе, и это нарушило все наши планы.

Дальнейшие планы мы составляли при спуске. Когда требуется меньше физических усилий, оглушающая усталость отступает, и разум, надлежаще настроенный на активность, работает гораздо лучше. Ближайшей целью было не слишком поздно добраться до наших палаток, чтобы отправить кули вниз, в Базовый лагерь, этим же вечером. Следующим утром подкрепление из четырех человек позволило бы нам довольно легко перенести все наши грузы. А далее мы без промедления должны были переместить всю группу на следующий этап – обратно на Лангма-Ла – и таким образом сэкономить день. Главная идея была проста. Все еще казалось вероятным, что неуловимый ледник в конце концов осушался на востоке, и тогда его воды должны впадать в поток в долине Кхарта. Теперь нам предстояло вернуться по нашим следам и следовать по главной долине, как мы первоначально и намеревались. Возможно, потребуется исследовать более одной долины, но рано или поздно мы найдем путь. Вот только время поджимало. Мы могли вернуться в долину Кхарта не ранее 9 августа. По моим расчетам, предварительная разведка должна была завершиться к 20 августа, тогда до начала сентября у нас будет достаточно времени для отдыха и реорганизации в Кхарте – и такова была суть нашего плана.

В этих проектах не учитывался совершенно новый фактор. На ранних этапах разведки я внимательно следил за состоянием здоровья отряда. Один или два кули быстро пали жертвами больших высот, но остальные, казалось, неуклонно становились сильнее. Ничто не удивляло нас сильнее быстрой акклиматизации большинства и появления положительных эффектов от жизни в высокогорных лагерях. И я, и Буллок покинули долину Ронгбук, чувствуя себя настолько здоровыми, насколько лишь могли пожелать. Все сомнения по поводу нашего здоровья улеглись. Я же был убежденным оптимистом и не представлял себе ни малейшего отклонения от моего обычного стандарта здоровья и силы. Но после полудня 7 августа, когда мы с трудом преодолевали фирн [277] , я впервые ощутил изнеможение, выходящее за пределы мышечной усталости и фоновой вялости от горной болезни. К тому времени, как мы достигли морены, у меня раскалывалась голова. Наконец добравшись до палатки, я провел там лихорадочную ночь, измотанный и дрожащий. Следующее утро началось с минуты славы. Можно сказать, буквально. Требовалось добыть фотографию трофея, который мы вчера завоевали. Я протащил себя и пластинчатую фотокамеру на несколько ступеней вверх к гребню морены – лишь для того, чтобы обнаружить, что для моей цели потребуется дальнейший переход, примерно на 300 ярдов [278] ; а 300 ярдов – это больше, чем я мог одолеть. Я волей-неволей довольствовался менее интересными экспозициями и вернулся к завтраку с мрачным осознанием того, что как минимум на данный момент я выведен из строя. Чуть позже мы узнали, что полковник Говард-Бьюри прибыл накануне вечером в наш Базовый лагерь. Я тут же с облегчением решил провести там с ним тот самый день, который надеялся выгадать. После долгого, затянувшегося марша вниз, по тому же окруженному зеленью, бабочками и цветами маршруту, что на подъеме так радовал душу, я был вынужден отлежаться в постели.

Три дня спустя, 11 августа, мы разбили палатки в укрытом от ветров месте высоко в долине Кхарта, на высоте около 16 500 футов [279] . Здесь протекали два притока: первый, впадающий с севера, был явно слишком мал, чтобы принимать его во внимание; а второй – с юга, поскольку, где бы ни находился его исток, он не мог находиться дальше к северу. Мы увидели, что впереди нас долина раздваивается. Следуя за большим потоком, мы намеревались довольно скоро добраться до искомого ледника и наконец определить, поможет ли он нам достичь перевала Чанг-Ла. 12 августа, в день необходимого простоя после трех долгих переходов, кули занялись сбором топлива. Оно, к нашему восторгу, было здесь в изобилии: повсюду вокруг нас росли рододендроны и встречался гобар [280] , а чуть ниже по долине рос можжевельник – лучшее, на что мы могли надеяться. Последний марш был слишком тяжел для меня, и я снова был вынужден оставаться в постели с больным горлом и воспаленными гландами.

Казалось очевидным, что следующие два дня должны стать кульминацией или провалом всей нашей разведки. Тайна, в конце концов, ждала разгадки, как и самое важное наше открытие – свершения. Надеюсь, соперничество с моим товарищем за честь быть первым было так же далеко от моих мыслей, как и прежде. С самого начала мы с Буллоком разделили всю кампанию, работали и строили наши планы вместе и ни на мгновение не завидовали монополии другого на конкретное приключение. Тем не менее после всего, что мы испытали, мне было бы неприятно оказаться за бортом на самом финише. Я признаюсь, что хотя бы просто не оказаться при смерти после того, как так долго руководил поиском, – горькое ожидание. Но поиск нельзя было прекращать, и утром 13 августа я помахал на прощание Буллоку из тоскливого комфорта моего спального мешка. Сколько дней он будет отсутствовать, прежде чем вернется, чтобы рассказать свою историю? И что это будет за история? Будет ли он уверен, что путь найден? И как долго еще нам терзаться сомнениями?

Оставаться в постели наедине с такими мыслями было невозможно, и к середине утра я уже грелся на солнце, описывая в весточке домой свою унылую историю. Жест одного из кули прервал мои размышления. Я оглянулся и, к своему большому удивлению и искреннему восторгу, увидел приближающуюся фигуру майора Морсхеда. Я давно надеялся, что он сможет освободиться и присоединиться к нам. И он прибыл как раз вовремя, чтобы разбавить мое нынешнее одиночество, укрепить отряд и помочь нам, когда помощь так нужна. Более того, он привез мне из Уолластона лекарства. Ободренный то ли непривычным для меня актом приема лекарств, то ли самим препаратом, я начал уповать на то, что к утру мне станет лучше. И пусть это слабое чувство не поддавалось логическому объяснению, это определенно была надежда.

Тем временем Буллок, хоть и не встал в самую рань, достаточно рано вывел свой отряд, чтобы, если все пойдет хорошо, продвинуться так высоко, чтобы хотя бы оказаться в пределах видимости языка ледника и успеть разбить палатки за несколько часов до наступления темноты. Уже в сумерках мы заметили кули, сбегавшего вниз по ближайшему к нашему лагерю крутому песчаному склону. Он передал записку от Буллока: «Я вижу впереди ледник, и он заканчивается еще одним высоким перевалом. Я поднимусь на перевал завтра утром, если смогу, и с него должен быть виден наш ледник. Но, похоже, в итоге окажется, что самое маловероятное решение и является верным и ледник выходит в долину Ронгбук».