Чтение онлайн

Левый берег ледника, по которому мы двигались, теперь отклонялся вправо. На юге, напротив большого северо-западного рукава Эвереста, возвышался сравнительно небольшой и крайне притягательный снежный пик, возможно, высотой чуть менее 21 000 футов [214] . Мы питали надежду достичь его плеча – вероятной точки для разведки верховья ледника Ронгбук. Но между нами и этой целью была широкая полоса бугристого льда, которая, судя по всему, была чем-то большим, чем просто бухтой главного ледника. Мы заподозрили, что это – его западное ответвление, и решили проверить наши догадки. После трудного перехода под ледником нам посчастливилось выйти к еще одной ложбине, более широкой, чем первая, с плоским песчаным дном, идти по которому было гораздо легче. Вскоре, оставив кули отдыхать на краю ледника, мы с Буллоком взобрались на высокий каменистый выступ и оттуда, с высоты 18 500 футов [215] , увидели ледник, уходящий на запад. Под нами он резко поворачивал, а затем поднимался круче, чем раньше. Облако мешало нам различить то, что казалось высоким горным хребтом на дальнем его конце.

Пока было очевидно, что мы ничего не добьемся, продвигаясь с нашим исследованием дальше на запад. Но наше любопытство еще не утолили белые ледяные шпили, к которым постоянно возвращался взгляд. Мы отказались от альтернативы вернуться по своим следам и без промедлений решили пересечь ледник. Было уже 11 утра, и мы не питали иллюзий, понимая, что стоящая перед нами задача не только сложна и трудоемка, но и длительна. Но мы надеялись получить награду в виде обилия любопытных и ценных сведений, поскольку, исследуя правый берег ледника во время спуска, должны были выяснить все, что хотели, прежде чем строить планы дальнейшего продвижения. И мы рассчитывали попасть туда до наступления темноты.

Покрытый камнями лед, на который мы ступили впервые, выгодно отличался от того, что мы видели раньше, до завтрака. Напоминающая море поверхность была уже не такой неспокойной; «волны» стали длиннее. По удобным ложбинам мы могли следовать на значительные расстояния. Но, когда идешь по дну ложбины, ведущей, куда угодно ей самой, невозможно придерживаться определенного направления, и трудно понять, до какой степени отклонился от курса. Потребовался час напряженного похода, чтобы привести нас к краю белого льда. На наш вопрос с первого же взгляда был дан ответ. Все это время нам казалось маловероятным, что ледяные пики и башенки, которые мы видели, были сераками [216] , подобные тем, что встречаются на альпийском ледопаде. Теперь стало очевидно, что мы правы: мы не видели признаков боковых расселин. Формы этих ледяных образований были сравнительно коническими и правильными. Они не изящно балансировали, кренясь над поверхностью, а прочно опирались на нее, врастая в нее основанием. Они были вертикальны, но стояли надежно, а не угрожающе нависали. Эти структуры являлись результатом не движения ледника, а его таяния, и примечательно, что с обеих сторон черный лед проглядывал поверх белого, будто ледник утонул посередине. Вблизи эти шпили напоминали перевернутое вверх дном скопление колоссальных сосулек, торчащих из общей ледяной массы, и все это покоилось на подножии с довольно четкими границами. Самые большие из этих «сосулек» были около 50 футов [217] в высоту.

От этого сказочного мира шпилей нас отделял глубокий пограничный ров. Мы вошли в него с дальней стороны через подобие двери, только без верхней перекладины. Узкий, словно переулок, проход вывел нас за низкую стену, и мы оказались внутри. Из-за хаотичного характера наших странствий по этой удивительной «стране» вряд ли можно составить о них связный рассказ. Сам Белый Кролик [218] , окажись он здесь, был бы сбит с толку. Казалось, ни один путь никуда не вел. Мы старались оставаться на подножии, насколько это возможно; но чаще всего карабкались по камину или сползали по нему, огибали подножие башни или шли траверсом через ледяной гребень. Многократно пересекать маленькие перевалы в постоянном ожидании увидеть путь за их пределами было сложно, но захватывающе. Это также было довольно трудоемко, поскольку почти везде приходилось прорубать ступени. Но мы позабыли об усталости, когда перед нами предстал волшебный пейзаж. Мы с упоением любовались чарующим видом маленьких озер, льда, отражающегося в их спокойных водах, и проблесками голубого неба среди леса из белых шпилей. У нас случилось лишь одно мелкое злоключение, и то – «удачно» выпавшее на мою долю: когда я пересекал замерзшую поверхность одного из этих маленьких озер, то внезапно провалился в воду. Это лишь слегка охладило мой пыл, нанеся, скорее, ущерб моему чувству собственного достоинства, так как вскоре мы наткнулись на расширяющийся «проулок» и вышли из нашего лабиринта так же внезапно, как и вошли в него, и смогли прилечь и погреться на теплом солнышке.

В целом наш переход по белому льду занял немногим более двух часов, и мы вполне могли считать, что нам еще повезло. Но следует помнить, что на старте этого перехода мы уже притомились, и теперь усталость давала о себе знать. К счастью, покрытый камнями ледник с этой стороны, помимо того что был гораздо более узким, явно не собирался доставлять нам хлопот, и после хорошего привала мы начали пересекать его довольно бодро. Много часов назад, глядя на правый берег ледника, мы заметили над ним широкий плоский шельф, предположительно, старую морену [219] , и четкую полосу вдоль склона холма, уходящую под язык ледника. Теперь это была наша цель, и, несомненно, как только мы ее достигнем, нашим неприятностям придет конец. Но сначала туда нужно было добраться. В Альпах подниматься в гору к концу дня часто было утомительным: здесь же нам было в новинку обнаружить, что затащить себя наверх на 150 футов [220] – почти непосильная задача. И от нас требовалось приложить дополнительные усилия. Немного ниже по долине справа от нас протекал ледниковый ручей. Мы уже видели его раньше и надеялись пройти по нашей террасе [221] , а затем догнать ручей и перейти его на дальней стороне желоба. Но было уже далеко за полдень, и поток воды только набирал силу. Мы следовали за ним с ложными ожиданиями. Бурный ручей каждый раз оказывался слишком опасным, чтобы его пересекать. Наконец он образовал озеро на краю ледника, прежде чем исчезнуть под ним, и вынудил нас сделать новый крюк по льду. Полагаю, это препятствие было щадящим; но нам снова пришлось подниматься, и после этого как минимум один участник группы оказался неспособен к дальнейшим усилиям. Пришлось сделать еще один привал. Затем мы спустились примерно на 17 000 футов [222] и оказались в начале длинного прохода на склоне ледника, похожего на тот, по которому мы поднимались утром на другом берегу. Страдающие от воздействия высоты на горе имеют право ожидать облегчения при спуске. Но я пока не видел ни одного его признака. Это был долгий мучительный час попыток не упасть, прыгая с валуна на валун на протяжении всего прохода, и мы сознательным усилием заставляли себя продолжать этот подвиг, пока не вышли на плоскую котловину в конце ледника. Когда ледник наконец остался позади, день, казалось, пошел на лад. Оставалось одно препятствие: ручей, который мы с трудом пересекли утром, теперь разлился до грозного потока. Мы переходили его в спешке – медлить времени уже не осталось. Каждый человек выбирал свой собственный способ намокнуть. Что касается меня, то после серии захватывающих прыжков по утопленным камням я угодил в самую глубокую часть ручья. Пришлось воткнуть острие моего ледоруба в берег, чтобы подтянуться и выбраться. После этого я помню только последние четыре мили напряженной гонки со сгущающейся темнотой. Усталость была забыта, и мы добрались до лагеря в 8:15 вечера – утомленные, но не измученные.

Мне показалось необходимым дать подробный отчет об этой первой экспедиции, чтобы подчеркнуть условия, определившие все наши передвижения из долины Ронгбук. Теперь мы знали, как продвигаться. Каким бы плоским ни был ледник, все его части были бесполезны в качестве прохода – они были не дорогой, а препятствием. Однако эти преграды оказались преодолимыми, и, хотя переход был трудным и долгим, мы не были уверены, что в другой раз он будет так же долог. Тщательная разведка могла выявить лучший путь, и мы почти не сомневались, что и главный ледник, и его западное ответвление, если понадобится, можно использовать для бокового сообщения. При организации экспедиции не всегда требовалось разбивать лагерь на определенной стороне ледника. И мы обнаружили, что пробираться по его склонам нетрудно. Мы могли выбрать для этого либо ложбину, либо шельф.

Нас также очень интересовали проявления усталости. Когда мы стали сравнивать их с нашим эталоном – Альпами, самым удивительным был факт, что спуск оказался не менее трудоемким. Мы с Буллоком независимо друг от друга обнаружили, что лучше справлялись, когда не забывали глубоко дышать, и мы подозревали (а впоследствии и установили), что при спуске необходимо применять сознательный метод глубокого дыхания точно так же, как и при подъеме. Другой вывод, впоследствии неоднократно подтвердившийся, предъявлял обвинение леднику. Когда мы пересекали его, полуденное солнце было жарким, и я заметил некий ослабляющий эффект, который не влиял на меня в других местах. Это сам ледник выводил меня из строя, не столько тяжестью его преодоления, но и каким-то зловещим свойством атмосферы, которое я не могу ни описать, ни объяснить. И, пересекая ледник днем, я всегда впоследствии наблюдал тот же эффект. По дороге к морене я мог чувствовать себя настолько бодрым и свежим, насколько только мог желать, но лишь однажды мне удалось пересечь ледник, не испытывая гнетущей усталости.

Теперь я продолжу цитировать записи из своего дневника:

Надеюсь, читатель почерпнет из этих заметок некоторое представление о сути нашей задачи и предметах наших самых тревожных мыслей. Новый лагерь, созданный 25 июня, мы поддерживали до 8 июля. Тем временем росло наше представление об Эвересте как целостной структуре, а также о ледниках и более низких вершинах на севере и западе. Это представление напоминало набросок картины художника – вначале простой и грубый рисунок идеи, который разрастается по мере детализации сперва в одной части, потом в другой и завершается уточнением всей композиции. Образы горных районов в нашем сознании сформировались как итог различных экспедиций. Мы намеревались добраться до следующей точки обзора, чтобы получить ответы на конкретные вопросы. Частичные ответы и каждая новая точка обзора разжигали еще большее любопытство, череду других вопросов и новую необходимость добраться до определенного места, где мы, на наш взгляд, могли узнать больше. И в то же время нужно было помнить еще одну цель. Кули, хотя и жили в горах, не были скалолазами. Их требовалось обучать навыкам альпинизма, безопасному передвижению по снегу и льду в опасных местах, лазанию по несложным скалам и в особенности использованию веревки и ледоруба. Это важно не только для наших первоочередных нужд, но и для того, чтобы, когда мы будем готовы приступить к штурму горы Эверест и всю команду будут ждать самые изнурительные испытания, кули бы обладали запасом наработанного опыта и организованности, от которых в итоге зависит всеобщая безопасность.

1 июля я и пятеро кули отправились в поход до верховья ледниковой долины под северным склоном Эвереста. Снег на верхнем леднике был мягким, и идти было очень тяжело. Но нас настигла ненастная погода, мы проиграли в гонке с тучами и не смогли выяснить, как устроен ледник в верховье его западной ветви под северо-западным гребнем. Вид на перевал, лежащий между Эверестом и Северным пиком (Чанцзе), – Северное седло [225] , как мы теперь стали его называть, или по-тибетски Чанг-Ла, меня также не удовлетворил; но я смог разглядеть изломанный ледник, идущий на восток к ущелью с крутыми и неприветливыми снежными склонами под перевалом. Теперь я был уверен, что прежде, чем пытаться взобраться на этот перевал с ледника Ронгбук (если мы когда-нибудь решим до него дойти), нам придется провести разведку с другой стороны и по возможности найти более обнадеживающий вариант. Более того, после тщательного осмотра склонов ниже северо-западного гребня я убедился, что их можно задействовать для восхождения только в крайнем случае. Для любых попыток подъема здесь лучше подыскать подход с востока.