Чтение онлайн

Несмотря на мои протесты, этот безответственный поступок, имевший место 28 июля 1919 года, бросил на ветер все мои глубоко продуманные планы, созревшие в течение лета. На следующее утро, поднимаясь по долине в сторону Сен-Жерве [89] , мы любовались снежными горами. Прошло семь лет с тех пор, как я в последний раз видел Альпы. Для меня они были зрелищем поразительно свежим и новым – как тогда, когда я впервые их увидел, и настолько ошеломляюще огромными по сравнению с образами, хранившимися в моем воображении, что мне казалось, будто я никогда не видел их раньше. Я понял, что нить моего опыта оборвана. Я с трудом связывал то, что видел сейчас с увиденным мной ранее. Мой разум растерял масштабы и подробности. Я снова начинал с нуля. Мой разум был открыт, как у ребенка, пытаясь впитать все, что только мог. Куда бы мы ни направились – а мы не строили никаких планов, – все оказывалось ярким, удивительным, восхитительным приключением.

Но каким бы пленительным ни казался мне этот новый мир, я неизбежно связывал свои наблюдения с намерением покорить вершины. Вся горная группа Монблана выглядела удивительно белой; снег выпал не вчера. Крутая сторона пиков Эгюий [90] не была заснежена, но остальные гребни и выступы были засыпаны, куда ни взгляни. Большая часть снежных пластов отслоилась, как чешуя, но в других местах ровное снежное покрывало было ослепительно белым. Даже на западной стороне долины большие участки под кручами демонстрировали, как мало растаял зимний снег, и, возможно, теперь снега будет еще больше. В верхней части мглистого неба плавали облака, похожие на стаи рыб, а внизу с юга надвигались тучи, скапливаясь на вершинах. В долине было жарко и душно. Мы были едва на полпути вверх к Монтанверу [91] , когда, казалось, вот-вот разразится гроза. Но тучи все же рассеялись, и ливень был не свирепей нескольких случайных капель. Я отмечаю это явление как типичное для данного сезона. До середины августа, когда я покинул Альпы, погода постоянно казалась неспокойной, но всегда была милосердной. Полуденная дымка – не облака – неоднократно скрывала пики и заметно сгущалась примерно за час до захода солнца. Ночи, как правило, были намного теплее, чем обычно бывает в хорошую погоду. Однако местные прогнозы всегда были оптимистичны и каждый раз сбывались.

Теперь я перехожу к сухому изложению истории наших альпинистских мероприятий там. Первый день мы решили провести на Реквине [92] . Что касалось выбора горы для подъема, то из-за количества снега не оставалось ничего, кроме Муан [93] , которая тоже была отвергнута.

От этого отряда не следовало ожидать, что они сразу единогласно заявят: «Мы пойдем на Реквин». Но один из нас с отличительной отвагой указал, что в первый же день было бы совершенно неразумно вставать раньше 6 часов утра. И его решительный настрой победил. Соответственно, была принята формула, приемлемая для всех участников: «Мы сходим взглянуть на Реквин».

Осмотр происходил на следующий день, главным образом во время привала на завтрак. Мы успешно нашли путь недалеко от ледника со стороны Трелапорте [94] и повернули за угол, чтобы увидеть дальнюю сторону этого великолепного гребня, где гора Реквин высится, как последний страж, прежде чем склон нырнет вниз к леднику дю-Жеан. Теперь, поскольку было уже 8:15 утра, а ночь в любом случае была слишком теплой, перед нами встала новая проблема: нам требовалось избежать трудного подъема по снегу на ледник дю-План, который неизбежно оказался бы на нашем пути, последуй мы обычным маршрутом. Поскольку маршрут Гвидо Майера [95] (Курц, стр. 174 [96] ) нас совершенно не соблазнял, нам были открыты два пути: мы могли либо попытаться последовать по маршруту группы Дж. У. Янга (с Джозефом Кнубелем [97] и др.; см. Курц, стр. 173), устроив полноценное восхождение на южный гребень, или зайти на него выше крутой оконечности, поднявшись по небольшому притоку ледника (см. Курц, стр. 173). Был выбран второй вариант. Мы поднимались в направлении ярко выраженного кулуара, спускаясь с точки в середине юго-восточной стороны нашего пика. Эта часть была в большей степени чиста от снега, потому как все его излишки ссыпались с отвесной стены на те самые склоны, по которым и пролегал наш маршрут. Как только мы туда добрались, перспективы стали выглядеть вполне неплохо. Но снег по колено в первый же день – это серьезное препятствие, а когда снег доходит до середины бедра… Но я не буду пытаться описать наши мучения. Было около 11:30 утра, когда мы поднялись на скалы по левую руку от нас, над уступом, где с юга примыкал к горе дополнительный гребень. Мы шли, утопая в снегу. Портер быстро вел нас по скалам, и, удерживая постоянный курс немного влево, мы достигли южного гребня в 12:45 дня. На этом этапе перспективы уже не казались такими радужными. Было неразумно допустить, что от Эполя [98] до вершины оставалось идти менее полутора часов, ведь между нами и этой предварительной целью простирался значительный участок скал, пугающих своей крутизной и увенчанных Шапо [99] , самым неприятным на вид препятствием. Портер, очевидно, был сильнейшим в отряде и готовым ко всему. О состоянии Эллиота нет нужды говорить больше, чем то, что уже во втором поединке с его особым врагом, горной болезнью [100] , его голова, как и у Хенли, была «окровавлена», но он оставался «непокорен» [101] . Мое собственное физическое состояние было чем-то средним между этими двумя. Если в более оптимистичные моменты я льстил себе, считая, что я не в худшей форме, чем Портер, то после борьбы со сложным отрезком пути готов был признать, что хотя бы справляюсь не хуже Эллиота.

С нашими различными оценками стоящей перед нами задачи мы продолжили восхождение на гребень в 1:15. Признаюсь, я позволил своему воображению предположить, что, если все обстоятельства сложатся в пользу нашего успеха, мы достигнем Эполя, скажем, в 2:45, а самой вершины, если решим идти дальше, – в 4 часа. Или хотя бы спустимся обычным путем к леднику дю-План. Гребень, во всяком случае, не включал непреодолимых жандармов. Это был просто неровный верхний край большого клыка, слегка наклоненный в том месте, где мы находились. Наш темп, однако, был не слишком быстр. Почти везде приходилось взбираться по одному человеку за раз, и, если в отвесной стене попадались удобные расщелины, по ним нельзя было взобраться без предварительного обдумывания, а по одной или двум из них – без заметной усталости. Мой оптимистичный запас времени до Эполя был почти израсходован, когда мы добрались до основания Шапо. Возможно, продолжать бессмысленно. Но у меня было непреодолимое желание добраться до гребня за Шапо и посмотреть вниз на другую сторону. Добродушный Портер был готов удовлетворить мое любопытство, и мы оба рассчитывали на отважное сердце Эллиота. В этих несколько причудливых обстоятельствах (поскольку теперь было ясно, что мы не сможем достичь вершины) Портер продолжил карабкаться по трещине в отвесной плите, выполнил изящный траверс вправо и умудрился подняться по гладкому гранитному краю на платформу. Это был 40-футовый [102] сложный прорыв – поистине выдающийся подвиг в финале напряженного первого дня. Чтобы добраться до гребня, потребовалось еще полчаса тяжелого подъема по снегу и камням.

Было уже 8:45 вечера. До Эполя оставалось еще полчаса или час движения по гребню, даже если бы мы решили спуститься на неизведанный ледник. Так что наш курс был очевиден: мы вернулись по своим следам. Мы покинули скалы в 6:30 вечера и добрались до Монтанвера с последними лучами солнца.

31 июля. Спустя два дня мы снова отправились в путь, на этот раз к перевалу Коль-дю-Жеан. Мы роскошно отдохнули после осмотра Реквина. Горы у верховья ледника все еще находились в опасном состоянии, то же с Верте [103] и Дрю [104] , и ничто не тянуло нас на ту сторону. Но мы предположили, что, возможно, смогли бы преодолеть какую-то часть маршрута по гребню между Эгюий-дю-Жеан и Калотт-де-Рошфор [105] .

Прогулка от Монтанвера до перевала Коль-дю-Жеан – это не та экспедиция, к которой можно отнестись беспечно. По крайней мере, если отряд еще не полностью к ней готов. Проход над ледопадом [106] может потребовать больше тяжкого труда, чем приятного волнения, и, если оказаться на нем слишком поздно, сил может не хватить. К тому же, чтобы добраться до него вовремя, придется попрыгать через расселины в темноте. В то время как на леднике до сих пор оставалось так много снега, а ночи были столь опасно теплыми, главной угрозой был возможный сильный снегопад. Однако мы выдвинулись в путь не раньше 3:30 утра, в надежде, что забрезживший свет дня поможет нам подняться по леднику и что мы успеем дойти достаточно рано, чтобы застать твердый снег над ледопадом. Наш расчет оправдался с первого же захода. Когда около 4:30 утра мы добрались, счастливо обогнув поворот, до середины ледника и уже приближались к ледопаду, то были вполне довольны нашей эффективностью. Но каковы были перспективы: мы шли по достаточно твердому снегу, это правда. Где же хоть одна скрипучая примета близкого мороза? Учитывая, что выше температура станет холоднее, мы все равно были уверены, что, следуя обычным маршрутом, будем брести по обильному, мягкому и глубокому снегу.

Я надеюсь, что мы решили обогнуть то, что предложила Природа, скорее ради приключений, нежели из-за лени. Это был благоприятный случай для эксперимента на леднике, и восточная сторона ледопада не привлекала нас из-за внушительной ложбины, отделяющей его более разрушенную часть от нижних скал Ла-Нуар. Этот путь был бы самым выигрышным, будь он удачнее. Зато обращенные к западу склоны выше и дальше будут меньше прогреваться солнцем, если мы доберемся до них достаточно скоро, и у нас будет более короткий маршрут до перевала Коль-дю-Жеан. Те, кто оказался посреди глубокого синего моря, готовы молиться дьяволу и надеяться на лучшее. Таков был и наш оптимизм в данном случае. Дьявол, по крайней мере, является неизвестной величиной. Наживка дьявола – прихоть, но и он может ошибаться. Надеюсь, от меня не ждут детального описания последствий нашего решения. Из всех недругов в скалолазании, с которыми может столкнуться альпинист, самым удивительным, изобретательным, притягательным и вызывающим азарт противостояния, несомненно, является большой ледник. Но сама эта борьба неописуема. Альпинисту, срезающему путь по леднику, остается посматривать на часы и считать потерянное время. Об этом приключении я могу лишь добавить, что наши переживания не были чем-то необычным. Мы не рисковали рухнуть вниз вместе с хрупкой кромкой синей ледяной башенки, слишком изящной, чтобы быть надежной. И не занимались утомительной вырубкой ступеней для подъема по почти вертикальной необъятной стене. Но путь был довольно волнительным – сначала справа от ложбины, затем – в ее центре и, наконец, через бергшрунд [107] к небольшому снежному склону под скалами, пока мы не перебрались с края языка [108] Ла-Нуар на белые поля за ним. Здесь ледяной наст едва нас выдерживал. Мы вооружились массой приспособлений, чтобы проскользить по нему. Мы быстро делали мелкие ступеньки, опирались на наши ледорубы, зарывались в склон носками обуви, опирались согнутыми коленями или неловко ковыляли, вывернув подошвы ботинок, чтобы сильнее отталкиваться от скользкой поверхности. Временами мы буквально ползли на четвереньках, а вездесущий ледоруб играл роль лонжерона [109] для потерпевших кораблекрушение. Полагаю, мы наверняка испробовали все способы передвижения, которые были для двуногих быстрее, чем ползти на животе. Все эти приемы были эффективнее, нежели простая ходьба. Мы крались, ступая осторожно, словно по тончайшему льду. Солнце неотступно гналось за нами сияющей угрозой, а мы, как летучие мыши, постоянно укрывались в тени, двигаясь почти без заминок. Мы шли не совсем прямым маршрутом, но каким-то чудесным образом держались верного направления. Уклон был таков, что большую часть дистанции у нас не было четкого обзора на то, что лежит впереди нас. Выбор пути был в высшей степени умозрительным. Мы не знали точно, где находятся расселины, а могли только догадываться. Хотя обнаруженные расселины оказывались пугающе огромными, судьба всегда нам благоволила. Некоторые пропасти, будто полностью отрезавшие нам путь, оказались завалены полезным на сей раз снегом, края других искусно соединили хрупкие ледяные арки, а третьи были не слишком широки для обдуманного прыжка. Это был захватывающий, волнительный, а иногда и тяжелый труд. Мы потеряли совсем немного времени. Мы вышли на альпинистские маршруты с другой стороны, недалеко от Ле-Пти-Фламбо [110] , и добрались до перевала около полудня, не чрезмерно усталые и окрыленные, но в приподнятом настроении – как и положено всем, кто избежал чересчур изматывающих усилий и все же добился цели.

1 августа. Следующий эпизод, который я должен записать, – это самое печальное событие, почти катастрофа, которая вполне может произойти с отрядом альпинистов. С того момента, как Эллиот выдвинул предложение срочно прибыть в Шамони вместо Дофине [111] , в наши умы закралось опасение, что колено Эллиота упрямо застопорит наш путь, как валаамова ослица [112] . Критиковать капризы этого замечательного сустава приличествовало лишь его владельцу. Достаточно сказать, что в пригодное для альпийской нагрузки состояние оно приводилось путем курса тщательных упражнений по предшествующим рекомендациям. Но кулуары государственного ведомства в летние месяцы прошлого года, напротив, были курсом упражнений в праздности. К завершению наших первых экспедиций колено Эллиота уже открыто взбунтовалось. Оно сопротивлялось на гребне Реквин, заскрипело на леднике дю-Жеан, а теперь яростно стенало на перевале. К вечеру стало очевидно, что на уговоры оно больше не поддается. Эллиот – ведь лишь он мог оценить свою боль – прямо сказал, что для восстановления его колена требовалась как минимум неделя полноценного отдыха. И даже тогда оно вряд ли будет готово к серьезному восхождению. Единственным разумным решением было без промедлений вернуться в Англию.

На следующее утро на маленьком, но высоком и так великолепно расположенном плато ощущался странный контраст. С одной стороны – ясный и живописный, полный надежды рассвет, невозмутимо озаряющий славные пики, – чудесное утро. С другой – отчаявшийся отряд, который не отправляется покорять новые вершины, а спешит в Монтанвер [113] ради завтрака и поезда в Шамони. Мы немного прогулялись по гребню, ведущему к Ле-Тур-Ронд, любуясь несравненной красотой Монблана, а затем скорбно и, боюсь, крайне болезненно – в случае Эллиота – побрели по тропам вниз по леднику.

Склон Трелапорте в хребте Шармо [114] привлек наше внимание по дороге к перевалу Коль-дю-Жеан. Я гадал, где именно Джозеф Поллинджер [115] вел свою группу в далеком 1899 году. Отмечалось, что, где бы ни проходил маршрут, Курц клял его как «один из самых камнеопасных». Но это суждение я нашел невероятным. Почему какое-либо отдельное место на этом чрезвычайно крутом склоне из твердого гранита должно подвергаться аномальной угрозе камнепада? Камни могли падать в день восхождения Поллинджера, но случались ли там осыпи постоянно или чаще, чем в сотне других мест, на маршрутах, освященных именами маститых и неизвестных альпинистов, где скалы гораздо более ломкие и крошащиеся? Мы договорились, что единственный способ разрешить эту дилемму – это пойти и проверить самим. «А почему бы и нет? – сказал я себе, поднимаясь по тропе. – Где еще отряд из двух мужчин может быть эффективнее, чем из трех, кроме как на крутом склоне скалы. И если у нас получится, то мы немного отыграемся».