Чтение онлайн

В гестапо пришлось явиться и ей, и еще четырем девочкам из нашего дома. Когда Новак утром уходил на работу, он привел свою жену к нам. На нее страшно было смотреть: растрепанная, глаза вытаращенные, вид дикий, — и все время повторяла одно и то же:

— Ах, Индра! Ах, Индра!

Пан Новак посадил ее у нас к столу и сказал:

— Вот здесь сиди и смотри в окно, она обязательно придет…

И попросил меня присмотреть за женой: с ней, мол, что-то неладное.

— Главное, — говорит, — никуда ее не выпускайте, пожалуйста.

Я ему обещала. Не прошло и часа, пани Новакова стала причитать, рвала на себе волосы. Я уложила ее в постель и сделала холодный компресс.

К вечеру девочки из нашего дома вернулись. А Индры все не было. Было уже темно, когда она появилась в дверях.

— Ты что делала там так долго?

— Ну, нас построили. Потом прикатили второй велосипед, который остался на месте покушения. Каждая из нас должна была взять его и, держась за руль, пройтись в зале по кругу. Там были какие-то женщины, которые должны были узнать, кто из либеньских девочек взял этот первый велосипед от магазина «Батя».

— Ну и?

— Мне стало плохо, поэтому я шла последней. Они меня не узнали…

Она начала смеяться и прыгать. Когда пришел с работы пан Новак, они вместе с сыном Вашеком унесли пани Новакову. Она не держалась на ногах и была страшно взволнованна.

Каждый день мы ждали продолжения событий. Казалось, все кончится благополучно. Но вот наступил тот вечер.

Я была дома и слышу, что рядом громкий разговор. Новак очень злился, и я поняла, что жена его ходила куда-то, носила еду, вроде бы для парашютистов, а в это время в той квартире гестапо производило арест. Пани Новакова извинилась, сказала, что искала туалет и что туда попала случайно. Гестаповцы ничего ей не сказали, но забрали ее удостоверение личности.

На другой день была ясная, солнечная погода, школьникам выдавали свидетельства. Я отправилась с нашей малышкой к Влтаве погулять на набережной. Индржишка попросилась пойти с нами, повезла коляску.

Свидетельство она спрятала в комод со вздохом: боялась, что вечером отец будет ругать за плохие отметки.

Мы вернулись после четырех. Я взяла малышку на руки и попросила Индру отвезти коляску во дворик к сараю, а сама потихоньку пошла по лестнице. Вижу — навстречу мне идет Вашек в одних трусах, без рубашки, а за ним пани Новакова и Славка. Тут же какие-то люди в гражданском. Вашек в наручниках.

«Гестапо», — с ужасом подумала я и прямо оцепенела. Они прошли рядом, мы поздоровались с пани Новаковой, а я продолжала стоять столбом, не могла сделать ни шагу. Их вывели на улицу, и тут пришла со двора Индра, которая ничего не видела и понятия не имела о случившемся.

— Что с вами? — спросила она.

У меня язык не поворачивался сказать ей обо всем. Я молчала.

— Вам нехорошо? Наверное, солнце напекло… — Она взяла меня под руку и повела. Я не знала, что и делать, но на галерею выбежала соседка и закричала на весь дом:

— Индра, беги, к вам приходило гестапо!

Индржишка вытаращила глаза, замерла, а потом бегом понеслась наверх, вбежала в квартиру:

— Мамочка…

Я — за ней, через две ступеньки вбегаю в кухню кругом страшный беспорядок, все в квартире перевернуто вверх дном.

Из их комнаты вышел гестаповец и заорал на на нас.

Было плохо…

Три с половиной часа просидела я у них на кухне с ребенком на руках, а Индра — напротив. Он бил ее по лицу. Еще когда мы шли от реки, Индра хныкала: «Хочу есть!»

Когда мы сидели на кухне, я сказала:

— Теперь можешь поесть.

Это когда мы сидели друг против друга и смотрели в пространство, а за нами наблюдал один из гестаповцев.

— Мне уже и не хочется, — грустно сказала она, но все же подошла к буфету (пани Новакова в то день варила лапшу), но к ней тут же подскочил гестаповец и ударил несколько раз. За то, что не попросила разрешения…

Стемнело. Внизу в трактир шли мальчишки с кружками за пивом для отцов, и, представьте себе, их никого не выпускали обратно. В наш дом впускали, а из дома — никого. Если мальчишка с пивом долго не возвращался, за ним приходила мать, и ее тоже загоняли во двор, потом приходил отец, и его заталкивали туда же. Вскоре внизу собралась целая толпа. Гестаповцы дожидались, когда придет с работы Новак, и опасались, как бы его кто-нибудь не предупредил…

Последней арестовали Аничку. Она возвращалась со свидания, веселая, в новой широкополой белой шляпе из соломки с лентой.

Квартиру опечатали и уехали. Больше мы семью Новаковых не видели. Неделю спустя я ходила в «Печкарню» [34] спросить, не нужно ли Новаковым чего-нибудь. Там, как только услыхали, чего я хочу, заорали на меня; им там, дескать, прекрасно, и с какой это стати я о них беспокоюсь, может, мне самой туда же захотелось?

Я посмотрела дежурному в глаза и говорю, что у них на кухне осталась лапша, она заплесневела и теперь воняет на весь дом…

Он опешил, не зная, что сказать, а потом просто выгнал меня.

Вся семья Новаковых погибла в газовой камере. И Индржишка тоже. А пани Новакова еще до казни сошла в тюрьме с ума…

Избежала этой участи только их старшая дочь. Но можно ли завидовать ее жизни? Что это за жизнь?

В то время я служил в жандармском участке в Бенишове. После покушения все жандармские посты протектората получили размноженные фотоснимки плаща, портфеля и, кажется, велосипеда — не помню уже. Это были вещи, оставшиеся на месте преступления и потерянные покушавшимися на Гейдриха. Эти снимки мы обязаны были предъявить всем лицам, проживаем на территории участка. Каждый взрослый должен был расписаться, что снимки видел, а также сообщить, знакомы ли они ему, эти вещи, кому они принадлежат. Предполагалось, что это поможет поймать преступников.

Хотя жандармы в подавляющем своем большинстве пытались незаметно повлиять на граждан и вызвать у них сомнения насчет того, что эти вещи им знакомы, тем не менее время от времени мы получали анонимные доносы на отдельных лиц, якобы подозрительных своими антинемецкими настроениями. Мы получили приказ сверху: каждое письмо такого рода немедленно пересылать в гестапо Табора, ближайшего большого города.

Все равно мы на нашем участке подобные письма сразу же уничтожали, так поступали все жандармы нашего поста, но был один штабс-вахмистр, опасный тип, который любил поболтать, особенно после принятия соотвествующей дозы спиртного. Он ни о чем не подозревал, но мы при нем воздерживались от каких-либо высказываний против немецких властей.

В тот роковой день я замещал начальника поста, который, кажется, заболел. А дежурным по посту был как раз этот самый штабс-вахмистр. В его обязанности, между прочим, входило брать утром с почты корреспонденцию для трех жандармских частей — вместе с нашим жандармским постом помещались районное и участковое жандармские управления.

Я хорошо помню, как вахмистр принес в кабинет почту, положил на стол и обратил мое внимание на письмо в белом конверте, которое, по его мнению, выглядит подозрительным. На нем стоял штамп Тршебони. Мне самому было интересно узнать содержание письма, явно частного, не делового. Но я подождал, пока вахмистр вышел из помещения. После этого с нетерпением вскрыл конверт. Письмо было анонимное, написанное тяжелой рукой, некрасивым почерком. Адресовано оно было нашему жандармскому посту в Бенешове у Праги. Насколько я помню, письмо содержало следующее: «Прекратите поиски виновников покушения на Гейдриха, прекратите убийства невинных людей. Это покушение осуществил Габчик и…», вторую фамилию я уже не помню, обозначим ее буквой «икс». Аноним продолжал: «Габчик родом из Словакии, а у «икса» брат в Моравии, он мясник».