Чтение онлайн

Дальше в письме ничего существенного не было, в памяти у меня не осталось. Письмо, как уже говорил, подписано не было, я и не придал письму значения, не считал его важным по содержанию и дал прочитать своим коллегам, которые тоже сочли письмо глупостью. Я сказал, что сожгу письмо, но только, конечно, пусть все молчат. Но тут кто-то из них заметил, что вахмистр обратил внимание на письмо и говорил о нем у них в комнате. Поэтому они и предупредили меня, как бы я не навлек на себя неприятностей.

Фамилий, которые приводились в письме, никто из нас не знал. В нашей округе они были незнакомы. Я подумал, что кто-то захотел либо выслужиться, либо сыграть неуместную шутку. Письмо было обычное, я забыл сказать, не заказное.

Прежде чем мы успели что-нибудь решить и договориться насчет письма, из соседней комнаты пришел районный начальник, надпоручик, и спросил, что мы обсуждаем. Я показал ему письмо.

— Что ты хочешь с ним сделать? — поинтересовался он.

— Сожгу. Это будет лучше всего.

— Ты не мог бы дать его мне?

— Зачем?

— А у меня в Индржиховом Градце, рядом с Тршебонью, загородный дом. Мне надо заехать туда, кое-что починить. Это письмо мне очень кстати, оно послужит предлогом для расследования, а я возьму служебную машину и съезжу домой.

Я посмотрел на других. Все молчали. Я отдал ему письмо. Дело в том, что, согласно предписаниям, в те времена любую служебную поездку на машине нужно было обязательно оправдать служебной необходимостью, особенно на далекое расстояние, за пределы собственного района.

Но это была уже не моя забота.

Как потом сообщил мне по секрету надпоручик, на следующий день он пошел к начальнику отделения (оно находилось тут же, в нашем доме) и попросил разрешения на служебную поездку в район Тршебонь, откуда было послано письмо, причем сказал и о своей личной заинтересованности. Начальник ничего против не имел, однако предложил поехать не в тот же день, а на следующий, и сам захотел поехать, как он выразился, прогуляться. Тогда и вправду стояла прекрасная, безоблачная погода, прямо будто специально для прогулок. Однако на другой день начальник был занят, и они собрались в «служебную поездку» только через три дня после получения письма.

Оба офицера и шофер выехали из города около десяти часов. К нашему изумлению, в час дня они вернулись назад, бледные и взволнованные. Я столкнулся с ними на лестнице:

— Что случилось?

— Плохи дела…

— Почему?

— Это письмо… Знаешь, в нем ведь правда!

Мы зашли в кабинет начальника, и он рассказал:

— Началось все хорошо, солнце с утра припекало, мы радовались, что выдался такой денек. В Таборе мы заехали в гестапо, чтобы доложить, что отправляемся на поиски анонимщика. Конечно же, мы и не собирались его искать. Только мы туда вошли, не успели и слова сказать, вдруг какой-то их начальник как заорет на нас: где, мол, это письмо. Нас это как громом поразило. Гестаповец подошел ко мне вплотную, чуть ни не уткнулся головой мне в лицо и опять заорал. Я достал письмо из кармана и отдал. Что мне оставалось делать? Он быстро его пробежал и сказал: «Да, это оно. Мы его ждали… А почему вы не передали его сразу же? Почему едете расследовать только сегодня?» Мы начали что-то лепетать, а он взревел: «Вон!» — и выгнал нас. Вот мы и приехали назад. Всю дорогу только и говорили о том, что теперь нам будет…

Обсудив это дело, мы единодушно решили, что теперь могут арестовать и нас, а на нашем посту начнут расследование. Возможно, думали мы, письмо было инспирировано самим гестапо для проверки нашей «благонадежности». Такие случаи нам были известны. Наше беспокойство возросло, когда мы еще в тот же день услышали по радио, что террористами были Габчик и тот второй, фамилию которого я не могу вспомнить.

Мы не знали, что с нами будет, но за нашу жизнь в те дни никто не дал бы и ломаного гроша.

Вместо тридцати иудиных сребреников Чурда получил миллионы. А в 1947 году чехословацкий суд наконец воздал ему по заслугам — и Чурде накинули петлю на шею.

О его предательстве сохранился документ, датированный 25 июня 1942 г. и подписанный штандартенфюрером СС Гешке, который возглавлял пражское гестапо. Документ предназначался Далюге и Франку.

В нем сообщается:

«Для расследования покушения, совершенного 27 мая 1942 г. на обергруппенфюрера СС Гейдриха, главное управление гестапо в Праге создало специальную комиссию. Эта комиссия в качестве исходного материала для своей работы имела только ряд свидетельских показаний, содержащих подробное описание преступников, и вещи, которые преступники оставили на месте преступления. В течение трех недель были использованы все возможные и доступные вспомогательные средства, которые вновь и вновь приводились в действие, однако все это не дало каких-либо новых данных, на которые можно было бы опереться. Значительное число жителей, которые, как выяснилось позднее, могли дать сведения о вещах, найденных на месте преступления, молчали…»

Цель настоящего сообщения состоит не в том, чтобы подробно освещать огромную по объему следственную роботу гестапо. Сообщение ограничивается расследованием фактов, которые способствовали установлению и уничтожению преступников.

16 июня 1942 г. в специальную комиссию главного управления гестапо в Праге явился гражданин протектората Карел Чурда, родившийся 10 октября 1911 г. в Старе-Глине, подсобный рабочий, римско-католического вероисповедания, холостой, проживавший ранее у родственников в Тршебони, дом 12. Он заявил, что якобы, узнал один из портфелей, выставленных в витрине. Из его показаний, которые полностью совпадали с результатами технических экспертиз уголовной полиции, было установлено, что речь идет о сведениях чрезвычайной важности и что показания Чурды вполне достоверны, впоследствии выяснилось, что Чурда и сам является парашютистом, который приземлился в протекторате в ночь с 28 на 29 марта 1942 г. вместе с пятью другими агентами. Портфель, о котором он дал подробные сведения и который при предъявлении ему был им тотчас же узнан, он якобы видел перед покушением при определенных обстоятельствах на квартире супругов Сватошовых у другого парашютиста. При этом он также показал, что в портфеле находится известный ему английский автомат. Поскольку и сообщенное им описание личности совпадало с описанием одного из парашютистов, подозрение пало на некоего Йозефа Габчика (подпольная кличка Зденек), который когда-то проживал в Полувсине близ Жилины. Нынешнего его места прерывания Чурда не знал. Используя эти факты, главное управление гестапо в Праге осуществило энергичные меры с применением всех доступных вспомогательных средств, всего за 36 часов напряженной работы непосредственно напало на след преступников и в последующие 5 часов обнаружило их и уничтожило. Кроме того, Чурда высказал подозрение, что вторым преступником может быть лучший друг Габчика — Ян Кубиш (подпольная кличка Ота Навратил).

Однако других подтверждений своему предположению он привести не смог. Оба названных им парашютиста ранее в протекторате как агенты себя не проявляли, имена их не были известны. По английскому оружию и взрывчатке, обнаруженным на месте преступления, было ясно и до этого, что в покушении участвовали парашютисты.

Впоследствии, когда Чурда на дальнейших допросах в конце концов выдал часть известной ему, используемой и агентами подпольной сети явок, все эти явки при соблюдении мер предосторожности и с учетом тактического опыта одновременно и в самый кратчайший срок были обследованы. В результате было установлено, что владельцем второго портфеля, оставленного на месте преступления, оказалась семья Сватошовых (явка), а владелицей женского велосипеда, оставленного на месте преступления, — пани Моравцова (явка)…

Женский велосипед был действительно передан в пользование Зденеку, то есть Габчику, а портфель семьи Сватошовых — Оте, то есть Кубишу. Таким образом, связь этих двух лиц с покушением на обергруппенфюрера СС Гейдриха с точки зрения криминалистики теперь безусловно доказана.

«Церковь Карла Боромейского» [35] является «греко-православной», хотя правильнее ее было называть «чешско-православной».

18 июня 1942 г. в 4 час. 15 мин. эта церковь стала объектом нашей операции…»

Это — часть рапорта, предназначавшегося Далюге и Франку. В самом начале здесь приводится имя предателя — Чурда. Из этого документа явствует, что, не будь Чурды, следствие не получило бы никакого «положительного» результата. В начале ведь говорится:

«В течение трех недель были использованы все возможные и доступные вспомогательные средства… однако все это не дало каких-либо новых данных, на которые можно было бы опереться…»

Гешке, хотя и в завуалированной форме, вынужден признать, что расследование зашло в тупик. И тут появляется Чурда и высказывает свои подозрения насчет Габчика и Кубиша, хотя и не знает их местонахождения. Это существенно. В рапорте признано: нацистам не были известны даже их имена.