Чтение онлайн

Я понемногу осваивался, приглядывался и прощупывал своего шефа. Флейшер был типичный садист, человек невежественный и грубый; он истязал людей, чтобы добиться показаний.

В те дни я узнал и нацистского офицера по фамилии Тюммель, у него была кличка Хольм. Он был смуглый и черноволосый, с черными усиками и проницательным взглядом. Говорили, что по профессии он был пекарь из Саксонии, но тем не менее занимал высокий пост в Праге. Он был хорошо знаком с Флейшером, и, насколько я знаю, Флейшер давал ему читать показания заключенных и разные материалы. Этот Хольм был особенный человек. Позднее гестаповцы его арестовали: говорят, будто он был английским разведчиком. Но Флейшер ему доверял, Хольм часто брал в гестапо разные бумаги и носил их домой.

Немцы обнаружили утечку секретной информации и начали розыски. Однажды арестовали в городе Либерец какого-то высокопоставленного чиновника, привезли его в наручниках в Прагу, однако дело кончилось конфузом. Его отпустили, а Флейшер имел крупные неприятности. Ему и в голову не приходило, что человек, которого он ищет, был Хольм… Как-то Флейшер дал мне перевести письмо из-за границы.

Штемпель на открытке был, кажется, белградский. Флейшера поздравляли «три мушкетера». Это были Моравек, Машин и Балабан — те, кого гестаповцы искали, но поймать не могли. Флейшер бесновался, придирался ко всему, злился. Про себя я смеялся, но, конечно, не догадывался, что все это, вероятно, устроил Хольм. Он часто бывал по делам на Балканах. В Белграде купил открытки, в Праге дал их этим трем агентам подписать, а когда опять поехал за границу, бросил там а ящик. И Флейшер все твердил:

— Неужели они в Белграде?

Хольм жил с женой за Прашным мостом, детей у них не было. В конце концов нацисты его арестовали. Наверное, на Хольма указал один чешский офицер, после того как его отделали на допросе гестаповцы. Этот офицер описал им немца, которому передавал крупные денежные вознаграждения за шпионские сведения. Подозрение пало на Хольма. Под пытками он сознался.

Моравек и Хольм долго работали вместе. Однажды Хольм сообщил Флейшеру адрес Моравека, чтобы тем самым укрепить доверие к себе, но сам предупредил Моравека, и гестаповцы обнаружили лишь пустую квартиру, в которой посреди комнаты стояли две мусорные корзины, на одной была записка: «Для Геббельса», а на другой: «Для Геринга»…

Месяца через два после того, как меня сюда перевели, я слышал разговор между Флейшером и Гершельманом. Они говорили о том, что все еще не поступало сведений от «Густава». Я запомнил это имя и позднее понял, что это — некий Пршеучил, агент гестапо. Флейшер велел отвезти его на чешско-польскую границу, там несколько раз выстрелили в воздух, чтобы поляки думали, будто Пршеучил бежал из протектората, и после этого гестапо стало ждать от него сведений. В его задание входило добраться до Англии и заниматься шпионской деятельностью в чешских воинских частях. Ему это удалось, он стал летчиком, и время от времени приходили открытки и письма в адрес какого-то Сметаны. Так Пршеучил передавал информацию. Я ее переводил, а для себя делал записи, следя, чтобы никто этого не заметил.

После мая 1945 года я передал их куда следует, и на основе моих показаний чехословацкий суд приговорил Пршеучила к смертной казни. Он, подлец, этого заслужил. Через какое-то время он бежал из Англии: наверное, почувствовал, что над ним сгущаются тучи, — и совершил якобы вынужденную посадку в Бельгии. Флейшера тогда вызвали в Берлин: дескать, у них там появился человек, который утверждает, что работает на Флейшера из Праги. Это был Пршеучил. Потом он обосновался в Праге и стал осведомителем. Он ходил с доносами к комиссару Паннвицу, тот был уполномоченным гестапо по делам парашютистов, а после покушения вместе с Флейшером проводил расследование всего, что было связано и с этим делом.

После покушения на Гейдриха я занимался переводом доносов, время от времени поступавших в гестапо. В большинстве случаев они были анонимные и не имели отношения к покушению. Бывало, что соседи, поссорившись, писали друг на друга в гестапо: кто-то пишет, что якобы у его соседа скрываются парашютисты, и т. д.

Но один из этих доносов я запомнил: анонимный осведомитель писал, что у учителя Зеленки из Вршовиц живут парашютисты. Я не помню, откуда было послано письмо, какой на нем был штемпель, но на него сразу обратили внимание. Каждое письмо регистрировалось и имело номер, поэтому ни одного я не мог ликвидировать. Я собирался хотя бы предупредить вечером Зеленку, но делу быстро был дан ход. В кабинете появился человек, назвался Чурдой и столько всего наговорил, что трудно себе представить!

У него были пухлые губы, толстые щеки и бегающие глаза. Вызвали меня. Мне и потом несколько раз приходилось переводить его показания. Как-то раз мы ненадолго остались вдвоем, и я спросил:

— Зачем вы это сделали?

— Я не мог смотреть на убийства невинных людей, — сказал он.

— А теперь вы довольны? Думаете, что убийства прекратятся?

Он с удивлением посмотрел на меня и не ответил. Мне было противно: зачем я с ним вообще заговорил? Это был просто трус, жаждущий денег, и ему не было дела до невинных людей. Когда я потом снова его переводил, он смотрел на меня с удивлением. Я испугался, как бы мне не попасть на заметку. Моя неосторожность могла мне дорого обойтись. К тому же Флейшер недолюбливал меня: я чувствовал, что он наблюдает за мной, даже устраивал слежку.

Ну, а теперь о Чурде. Насколько мне известно, он выдал почти всех, кто ему хоть как-то помогал. Женщину, у которой он прятался в вентиляционной шахте, и семью Моравцовых на Жижкове. О точном месте, где скрывались парашютисты, то есть о церкви на Рессловой улице, он, вероятно, не знал. Но Паннвицу достаточно было услышать фамилию пани Моравцовой, как он тут же приказал туда ехать.

— Поедете с нами, — обратился он ко мне.

— У меня тут работа, господин комиссар…

— Подождет. Будьте готовы.

Сейчас трудно вспомнить все точно, но было далеко за полночь, даже уже светало. Это было 17 июня, в среду…

Выехали мы на нескольких машинах и направились в район Жижкова. Комиссар Паннвиц был словно гончий пес, которого пустили по следу. Он весь трясся от возбуждения и торопил шофера. Мне было приказано все время находиться при нем.

Я тогда не позавтракал, и меня все время подташнивало. Да, завтра афишные тумбы украсятся новыми мелеными плакатами с именами схваченных и казненных.

Проехав перекресток «У Булгара», мы повернули вверх на гору. На магазинах еще не были подняты шторы, но люди в домах уже просыпались.

Мы остановились.

«А что здесь надо Чурде?» — удивился я, увидев его, но размышлять было некогда. Флейшер помчался к парадной двери и начал яростно трезвонить, топчась на месте и с беспокойством оглядываясь вокруг. Руку он держал на кобуре. Никто не отвечал. Он выругался и снова позвонил.

Наконец вышла открыть какая-то женщина, наверно, привратница. Она хотела что-то спросить, но комиссар оттолкнул ее и ворвался в дом. Все пошли следом за ним.

У лифта он остановился.

— Где живут Моравцовы? — спросил он, а я должен был переводить.

Привратница дрожала, возможно, и от холода. Она испуганно что-то прошептала, потом, немного опомнившись, назвала этаж. И вдруг громко закричала:

— Хотите ехать на лифте?

Не знаю, почему, но в тот момент я подумал, что она не без умысла громко произносит слова, хочет предупредить тех, наверху. Может быть, мне только показалось. Флейшер, к счастью, не обратил на это внимания. Я перевел, но он махнул рукой и понесся вверх по лестнице, перескакивая через несколько ступенек.