Чтение онлайн

Однако как же гестапо обнаружило их новое убежище, если Чурда его не знал? Как получилось, что 18 июня церковь Кирилла и Мефодия — или, как называли ее нацисты, Карла Боромейского — была окружена?

Обратите внимание, что в рапорте сообщение о храме начинается с нового абзаца, но не говорится, как нацисты напали на этот след.

Здесь говорится о том, что Чурда выдал сеть явок. Их хозяева были тотчас арестованы, и кто-то из них мог под пытками заговорить. Ведь многие из них знали, куда доставлялись еда, спирт и все остальное.

Это подтверждается в другом рапорте. 5 августа в Берлин был отправлен заключительный отчет, в котором говорится:

«…Операция, связанная с церковью, началась потому, что, во-первых, после ликвидации явок преступники могли быть предупреждены и, во-вторых, не было известно, имеются ли в церковном подземелье потайные ходы. В течение дня 17 июня и в ночь с 17 на 18 июня были наконец получены независимо друг от друга две улики насчет церкви Карла Боромейского, где, по имеющимся сведениям, должны были скрываться террористы. Доставленные чертежи церкви не давали ответа на интересующие нас вопросы…»

Под «ликвидацией явок» здесь имеются в виду квартиры Моравцовых, Зеленковых, квартиры в Пардубице и в других местах. Примечательно сообщение, что лишь 17 июня и в ночь на 18 июня были добыты две независимые друг от друга улики, ведущие к церкви. Кто же знал об этом убежище?

В заключительном рапорте для Берлина говорится:

«По данным расследования, о готовящемся покушении знали 14 лиц. О местонахождении преступников после свершения покушения знали 35 лиц».

Итак, по данным нацистов, — 35 человек. Их имена не сообщаются… Для завершения общей картины приведем некоторые из показаний Карела Чурды, данные чехословацким следственным органам в июне 1945 года.

Чурда дал следующие показания:

«16 июня 1942 г. я поехал в Прагу и явился в гестапо во «Дворец Печека» на Бредовской улице. Там меня допросили. Мне предъявили фотографии нескольких парашютистов и спросили, знаю ли я их. Я узнал всех. Это были фотографии надпоручика Пехалы, младшего сержанта Коларжика, ротмистра Микша, сержанта Герика. Но им я сказал, что никого не знаю. Они меня избили и предупредили, что Герик работает на них и что они осведомлены лучше, чем я думаю. Тогда я сознался, что знаю этих людей. Потом они раскрыли альбом с фотографиями наших чехословацких военнослужащих в Польше. Я узнал среди них четыре или пять человек и под нажимом назвал их.

Я признался также, что и сам являюсь парашютистом, которого сбросили 28 марта 1942 г. у Тельча в Моравии с двумя другими членами группы, и что мы закопали груз. Меня даже не спросили, кто закопал. Я сказал также, что Герик летел в том же самолете, что и я, но со мною из самолета не прыгал. Рассказал им свою биографию, а потом выдал людей, у которых скрывался и которые мне помогали, то есть своего зятя Антонина Маца в Колине, хозяина типографии в Лазне-Белограде, Крупку из Пардубице и Адольфа Моравца из Праги (его имя — Алоис. — М. И.), Сватоша с Михайльской улицы в Праге, ротмистров Вальчика и Кубиша, пани Бауцову, собственную мать и сестру в Нове-Глине.

О судьбе этих людей мне ничего неизвестно, кроме того, что мать и сестра были арестованы, но отпущены. Допрос вели комиссар Янтура и гестаповец Хорна с помощью переводчика. Почтальона Дробила из Индржихов-Градца и Мрвика из Колина, которые мне подарили одежду, я не выдал. О том штатском, который отвел нас к Сватошу, я хотя и говорил, но фамилии не назвал, поскольку не знал ее. Они спрашивали меня о каком-то Мотычке, но я его не знал. Как же так, спрашивали меня, ведь Герик его знает? Спрашивали меня также, не радиомеханик ли я и умею ли обращаться с радиоаппаратурой. А когда я ответил отрицательно, они опять спросили: как это понять, если Герик умеет? Спрашивали потом о некоем Навратиле, которого я знал по Англии как военнослужащего чехословацкого батальона. Я сказал им, что он случайно погиб, когда чистил оружие. На следующий день они продолжали допрос. При этом я выдал фамилию, звание и функции штабс-капитана Шустра, майора Блавица. Я назвал аэродром Велесберн и запасной аэродром в Нарвике. Ничего другого я не выдал. По их требованию я назвал фамилию надпоручика Опалки и младшего сержанта Коларжика, членов двух других групп. Из газет я знал, что семья Коларжика была расстреляна, поэтому сообщил адрес Коларжика. Сказал, что не знаю местожительства Опалки, потому что в последний раз виделся с ним у Сватошовых. Рассказал, как с ним расстался. Говорил также, что ко мне в квартиру пани Бауцовой ходила в качестве связной одна дама. Назвал фамилию ротмистра Микша и надпоручика Пехала, потому что они летели со мной в одном самолете из Англии, но я не знал, где они выбросились.

После допроса меня отвели в подвал.

Уже там я увидел Атю — Адольфа Моравца…»

Кто бы, не выдержав пыток, ни навел нацистов на след к церкви, — кровавая нить потянулась от Чурды. Он явился добровольно. Никто его не вынуждал, все у него было: одежда, еда, удостоверение личности, укрытие, — он сам растоптал собственную честь.

Впоследствии он изменил фамилию — вместо Чурды стал Йерготом, получил миллионы, стал осведомителем гестапо, женился на нацистке и начал «новую жизнь». Свое благополучие он построил на страданиях и крови сотен расстрелянных и замученных.

Чурда получил по заслугам, кончив жизнь в 1947 году на виселице. Но каким бы ни было вынесенное ему наказание — разве могло оно быть соразмерно его вине? И разве, не были его соучастниками те, кто необдуманно послал его в Чехословакию, буквально подтолкнув к предательству, поскольку заранее знал о его продажной натуре? Когда Чурда был в Англии, чехословацкие военнослужащие, проходившие подготовку вместе с ним, писали тогдашнему министру обороны генералу Ингру, обращая внимание министра на ненадежность Чурды. Они писали о том, что у Чурды «имеется склонность к пьянству, что он несерьезный человек, пытался в английских семьях заниматься брачными аферами, восторгается Гитлером и, наконец, признался, что сглупил, бежав за границу, тогда как надо было остаться в протекторате и служить в войсках или в жандармерии правительства протектората…»

Министр Ингр передал это письмо в разведотдел министерства национальной обороны полковнику Франтишеку Моравцу, а тот сделал пометку на полях копии, подчеркнув, что Чурда тем не менее отличный спортсмен и физически вынослив. И потому вполне может быть послан в протекторат… Так что совесть начальника чехословацкой разведслужбы в Лондоне полковника Франтишека Моравца и вправду чиста.

Мне всю жизнь не везло. Так уж повелось на свете: одним — счастье, а другим — сплошные неудачи, как ни бейся, как ни старайся. Я вот неудачник.

Я чех по национальности и всегда считал себя чехом. Жил я в Пограничье, жить там было трудно. Сначала я работал конторским служащим в местном управлении, и в 1925 году меня перевели в Соколов, оттуда — в Пршисечнице, потом — в районное управление в Вейпрты, а когда там в 1937 году был создан филиал государственного полицейского управления, то я стал его руководителем. Когда Судеты отошли к немцам, я бежал в Прагу, стал служить в Виноградском полицейском комиссариате. После того, как немцы заняли Прагу, 18 августа 1939 г. пришел приказ о назначении меня переводчиком в гестапо, в отдел по борьбе со шпионажем.

Я перепугался.

А один мой знакомый сказал:

— Иди туда и помогай людям.

Легко ему было говорить, только работа там была непростой… Жизнь моя постоянно висела на волоске. Флейшер, начальник отдела, прямо сказал мне:

— Ваши родители — немцы, почему же вы пишете, что вы чех?

— Потому что я чех, господин комиссар…

— Подумайте хорошенько. Вам что, в концлагерь захотелось?

Короче, я подумал и… согласился. «Может, и правда, смогу помочь», — убеждал я себя. Другой бы на моем месте, может, и вообразил бы себя героем и отправился в концлагерь. Но я на такое не способен…