Чтение онлайн

Вскоре Штаницына осенило: он догадался, что говорить мухи говорят, но уж больно тихо, потому что маленькие. Он ненадолго задумался. Его убогое, но быстрое воображение нарисовало громадную сеть бесплатных осведомителей, невидимых филёров и стремительных курьеров. В сущности, думал он, мухи эти никакие не мухи, а такие же люди, только маленькие и чёрненькие. И с крылышками. Открытым оставался лишь вопрос нахождения с ними общего языка, но это было делом времени и не вызывало опасений. Штаницын решительно подвинул к себе стопку чистой гербовой бумаги.

…Одним махом покончив с неорганизованностью мушиного населения России, ротмистр не спеша, со вкусом приступил к допросу задержанного вчера в Аничковом мужика. С самого начала допрос стал носить пристрастный характер:

— Что же вы сразу в морду, ваше благородие?

— Не моги говорить, сукин сын! Фамилия!

— Пульсаров я… Квазаром звать…

— Место жительства?

— Альфацынтаврские мы… С Галактионовки будем…

— Уезда, уезда какого?

— Так я и говорю — альфацынтаврские мы… Ой, да за что же?

— Молчать! Отвечай по форме: откуда прибыл?

— Так с Галактионовки, господи боже ты мой!

— По какой такой надобности?

— Так за сеном же.

— Это в Аничков-то, паршивец?

— Пьян был, с трахту свернул… А сено мы в Вышнем Волочке берём.

— Эка хватил! Вышний-то Волочок вона где! А ты здесь.

— Траектория крутая, ваше благородие.

— Ты мне эти сицилистские слова брось! Траектория… А, может, прокламация? С городом Лондоном в сношениях состоишь?

— Нет, мы аглицкому не умеем… Туда рогоносики ездиют. За пудингами.

— Так и запишем: рогоносики… Э, да это что ещё за рогоносики?

— А такие… кругленькие. Симбиотики, одним словом. Всё думают пудингами экологический баланец наладить, смех один…

— Вот и расскажи про этот баланец.

— Так эвольвента, известное дело, трансгрессирует себе и трансгрессирует помаленьку. Рогоносики туда-сюда, да ведь, пролонгировав энтальпийную кривую, по фенотипу не плачут. Только пудингами спасаются.

Не таков был ротмистр Штаницын, чтобы за всеми этими нехорошими словами не разглядеть надвигающуюся государственную измену. Он-то прекрасно всё понял, хотя внешне этого не выдал.

— А ты имена называй, дружок, имена…

— Да у них и имён-то нет, нумера одни.

— Так ты и нумера называй, голубчик.

— Это можно. К примеру, Первый там, Второй, Третий, Четвёртый… так, ещё шурин его, Пятый… потом Шестой, Седьмой, Восьмой…

Восьмой показался Штаницыну подозрительным.

— Восьмой, говоришь? В Лондон, говоришь, ездит?

— А как же — приходится, ваше благородие.

— А зовут его как, Восьмого-то?

— Восьмой и есть.

— Ну, не скажи, братец… Я тоже в ведомстве по нумеру числюсь, хотя и христианским именем наречён… Ладно, из себя-то он каков, с лица, то есть?

— А как все: корпус хромированный, по всей морде неон-ки… На колёсиках.

— Вот это лучше. Молодец. И у кого же он прокламации получает?

— Пудинги, что ли?

— Ну-ну, пудинги.

— Известное дело — на Хэмптонкорт-роуд.

— Так… А противу государя выражался?

— Вырождался, вырождался. У них народ такой — вырождающийся. Отпустил бы ты меня, барин, меня с сеном ждут…

— А ты, братец, не спеши. Ты мне лучше вот что скажи: где этого Восьмого найти можно?

— Дома, где же ещё.

— А как туда добраться, голубчик?

— Так я и подвезти могу…

— Далеко ли?

— Да световых вёрст этак миллиардика два будет…

— Это ничего, обернёмся…

Глаза ротмистра внезапно зажглись странным огнём, он перегнулся через стол к мужику и тихо спросил:

— А скажи, братец, нет ли у вас курей с человеческим профилем?

— Как не быть, в любом дворе полно.

— И что?

— А ничто. Куры и куры. С пёрышками…

— А Восьмой этот — он, часом, не курица?

— Нет, тогда бы его яйца нести пристроили. А так нет — не курица.

— Жалко, — вздохнул Штаницын. — А ты мужик вроде ничего, справный… Только вот зря у тебя три глаза…

— Где же три? — удивился мужик. — Осередь лба — это рефлектор. Нам, мужикам, без него никак…

Встреться с Квазаром кто поинтеллигентней, он непременно впал бы в мистицизм и религиозный экстаз, учёный-атеист посчитал бы его за монстра и отправил в кунсткамеру, а вот во внутреннем мире ротмистра таинственный пришелец был принят радостно, но без удивления, подобно недостающему элементу в таблице химика Менделеева.

Потому что виновны были все — и ответить должны были тоже все.

— Куры эти ваши, они… кто? Не состоят ли в тайных обществах?

— Кака тайна! Всё время на виду.

— Нет, ты мне по совести скажи: куры они или что?

— Так это как посмотреть. Спереди вроде куры, а сбоку выходит личность.

— А какая она, эта личность? — замирая, спросил ротмистр.

— А вот как на патрете! — сказал допрашиваемый, радостно тыча пальцем в государеву персону в золочёной раме.

— И что, — не слыша себя, спросил ротмистр, — они все такие?

— Все как одна, ваше благородие!

— Та-ак… А не из царской ли они фамилии? Не Романовы ли?

— А кто ж их спрашивал. Может, и Романовы.

— Не обознался ли ты, любезный?

— Уж четвёртую сотню лет на этих курей гляжу…

— Романовыми кликать не пробовал?

— Всяко пробовал…

— Откликались?

— Откликались.

— А притеснять их не притесняете?

— Сами-то не притесняем, разве петух какой… Так ведь это для дела.

— А Восьмой, он… не петух?

— Какой петух! Так себе, железячка.

— Бомба?!

— Врать не стану, в брюхо к нему не лазил.