Чтение онлайн

— Почему не лазил? Опасался?

— Ясное дело. Руку оттяпает, а новая пока вырастет…

— Опасался — значит, бомба. А бомба он для террору против царской фамилии… А они, значит, бедненькие мои…

Последним усилием рассудка Штаницын понял одно: дому Романовых угрожает смертельная опасность. «Обезвредить Восьмого! Обезвредить Восьмого!» — стучало по голове тревожной мыслью.

От таких ударов он почувствовал боль. Это была боль за государя-императора.

— Ты, голубчик, отдохни пока, — сказал он уводимому Квазару. — У меня голова что-то разболелась…

Потом он в течение получаса ходил по кабинету, стараясь не стучать ногами и на каждый нечётный шаг затягивая солдатскую песню, изредка застывал по стойке «смирно» перед августейшим портретом…

Наконец уселся за стол и вытащил стопку чистой гербовой бумаги.

«.. Настоящим установлено, что на основании проведённого мною дознания крестьянин из Галактионовки Альфацынтаврского уезда Квазар Пульсаров показал о наличии заговора противу царствующего дома. Во главе заговора стоит изменник и социалист по кличке Восьмой, будучи связан с аглицким городом Лондоном. Упомянутый Квазар Пульсаров показал, что означенный Восьмой представляет собой натуральную бомбу, каковую намерен подложить под устои правопорядка. Отталкиваясь от состояния крайней опасности, членам царской фамилии во главе с Государем приходится скрываться в обличии курей, имеющих, впрочем, в профиль вполне человеческую фигуру. Государь и его семья скрылись в секретную деревню Галактионовка, которая Альфацынтаврского уезда никакой губернии и находится в административно неохваченных областях, не значась при этом ни в каких реэстрах. Ввиду невозможности допустить влачения образа жизни возлюбленным Монархом в куриной сущности, предлагаю создать Чрезвычайную комиссию, усиленную двумя полуротами гренадер для поимки Восьмого и перечисления венценосной фамилии в прежнее состояние. Дело полагаю безотлагательным, памятуя об опасности, всечасно нависающей над Империей, ибо жители секретной деревни Галактионовки темны и по недомыслию или злонравию способны использовать вышеозначенных курей-Романовых по прямому их назначению, т. е. как курей. С себя лично вины не снимаю, поскольку виновны все — и ответить должны все…»

— Ещё один сгорел на работе, — констатировал граф Орлов, прочтя перед сном доклад Штаницына. Подумав, наложил резолюцию: «Отставка с полным пенсионом».

Перекинувшись пару раз в дурачка с денщиком и оба раза выиграв, зазевал и отправился почивать.

…Не без всегдашнего трепета подходил Орлов к двери государева кабинета, хотя бояться было, в общем-то, нечего. Да и доклад был пустяковый — о публичном чтении студентом Киевской духовной академии Ардалионом Лютифертским скабрёзной поэмы о праведном Лоте и дщерях его.

Как и следовало ожидать, государь стоял у окна, но в его мощной фигуре чувствовалась какая-то затаённая печаль.

— Пришёл? — не оборачиваясь, осведомился царь. — Читай.

Доклад подходил к своей наиболее интересной середине, когда Орлов заметил, что государь стоит на ногах как-то неуверенно. Разглядев, в чём дело, граф ахнул и уронил папку с докладом.

— Удивляешься, милейший? — повернулся к нему государь и сердито царапнул лапой по паркету. — По твоей милости…

— Ваше императорское величество… — испуганно забормотал Орлов.

— Ко-ко-ко, — нетерпеливо оборвал его Николай. — А кто не прислушался к бдительному голосу ротмистра Штаницына? Молчишь?

Потом произошло совсем невообразимое: государь захлопал себя по ляжкам, огорчился и горестно закричал:

— Насест! Есть в этом проклятом дворце хоть один порядочный насест?

Граф с ужасом попятился, у самой двери поскользнулся на кучке помёта, упал, вскочил и бросился прочь.

Вслед ему неслось звонкое петушиное пение. Над Санкт-Петербургом занимался новый день, и этот день никому нигде не сулил ничего хорошего.

— А ты покушай, ваше высокопревосходительство, — хитро увещевал графа по прибытии домой денщик. — Авось и полегчает.

Граф открыл крышку судка. Государь-император, ощипанный и выпотрошенный, смотрел на него скорбным варёным глазом.

— Ваше императорское величество, как же я могу употребить вас в пищу? Зачем это, что Европа скажет? — запричитал граф.

— Не любо — не кушай, — обиделся царь и захлопнул за собой крышку судка.

— Да что вы, ваше сиятельство, — говорил денщик, — курятинка эта не в пример свежая, только что галактионовские мужики на рынок выбросили…

— А цесаревичи… цыплятки то есть? — спросил Орлов, всё ещё надеясь спасти династию.

— А цыплят ихних сейчас ваша кошечка кушают…

Граф побежал спасать-выручать цесаревичей. Но было поздно. Повсюду валялся пух пополам с аксельбантами.

— Эх, кошка, — сказал граф. — Что же ты, кошка?

— А я и не кошка, — сказала кошка и облизала с усов голубую кровь. — Я — Восьмой.

— Сицилист? — выдохнул граф.

— Сицилист, — мрачно кивнула кошка, изготавливаясь к прыжку.

Осознав неизбежность рокового исхода, Орлов истошно закричал:

— Позвольте, я не курица, я не ку…

…Ещё не утихло эхо предсмертного вопля шефа жандармов, когда он проснулся.

— Денщик! — закричал он. — Денщик!!!

Как из-под кровати (а может быть — и действительно из-под неё) возник денщик.

— Что у нас на завтрак? — спросил граф, томимый предчувствием.

— Как велели — курятина-с… — ошеломлённо ответил денщик.

— Отставить курятину! Штаницына ко мне!

Вдвойне скоромную сегодня курятину подменила собой овсяная каша, которую граф с плохо скрытым отвращением и поглощал в ожидании ротмистра.

Штаницын вошел, не доложившись, как положено, и Орлова это почему-то нисколько не удивило. Два равно безумных взгляда скрестились осередь комнаты.

— Восьмой? — заговорщицки спросил граф.

— Восьмой, — рыдая, сказал ротмистр и повалился на колени. Орлов поманил его к себе ложкой. Штаницын, как был, на коленях, подошёл к столу. Некоторое время шеф жандармов и ротмистр переговаривались знаками. Со стороны могло показаться, что они разыгрывают пантомиму «Птичий двор». Оба кормили воображаемых кур воображаемым же кормом.

— Вывезешь? Доставишь? — только и спросил граф.

— Христом-господом нашим… — вымолвил Штаницын и опять заплакал.

— Ты уж корми их там… соответственно… блюди… Как тебя по имя-отчеству-то?

— Сергей Сысоевич, — отвечал Штаницын, не осушая глаз.

…Прямо скажем, ротмистру Штаницыну граф не поверил. Он был умён. Но умён, как оказалось, слишком.

Дело в том, что, доведённый до отчаяния неопределённым к себе отношением государя, он принял рапорт Штаницына и его безумие (во всей очевидности, преднамеренное) за очередное монаршее испытание на верность. Видимо, проверить решил император, как поведёт себя верный его охранитель в столь нестандартной ситуации, не проявит ли халатности или вольномыслия.

Поэтому граф условия игры принял и включился в неё со всей живостью.

— А скажи, братец Сергей Сысоевич, — вкрадчиво пытал он ротмистра. — Не выйдет ли в народе нашем возмущения от куриного вида? Скажут — у всех власть как власть, а у нас вон кака страсть!

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, — просто, прямо, по-военному ответствовал Штаницын. — Мы, русские люди, ко всякой власти привычны и подчиниться готовы, а в особенности законной. Были под царями, будем под курями — какая разница!