Чтение онлайн

В предложенной реконструкции наряду с “ранней критической теорией” и позицией Хабермаса в качестве третьей привлекаемой концепции выступает “теория власти” Фуко. Последняя включается в изображение истории критико-теоретической установки не только потому, что она может рассматриваться в качестве дополнительной к подходу Хабермаса в плане их отношения к модели “Диалектики просвещения”: можно сказать, что, в то время как Хабермас осуществил ее коммуникативно-теоретическое снятие, Фуко фактически предложил ее негативную радикализацию. Основная мотивация Хоннета была все же не ретроспективной, а “проспективной”: расчет был на то, что из контраста между Фукианской концепцией власти и коммуникативным подходом Хабермаса может возникнуть плодотворное напряжение, избавляющее от абсолютизации рамок Хабермасовой теории общества [23] .

Реконструкция, выполненная Хоннетом, показывает, что история критической теории от Хоркхаймеровских программных работ до поздней философии Адорно была отмечена фундаментальным изъяном — неспособностью концептуализировать социальный способ организации обществ. Неудивительно, что ранний Хоркхаймер оставил вне поля зрения весь спектр повседневной социальной практики, поскольку унаследованная от марксизма модель материального производства, лишь внешним образом дополненная психоанализом, не позволяла ему категориально раскрыть какое-либо иное измерение действия, помимо измерения общественного труда. Впоследствии, в “Диалектике просвещения”, Адорно и Хоркхаймером была осуществлена кардинальная нормативная переоценка понятия общественного труда: он стал трактоваться уже как акт изначального подчинения природы и как исходная точка того процесса постепенного разрушения цивилизации, который находит свое завершение в тоталитарной тирании фашизма. Формы социального господства при этом прямо и непосредственно оказываются внутриобщественными производными деятельности распоряжения, подчиняющей природу; социальные действующие лица, подчиненные общественному господству, предстают, в метафорической аналогии с инструментализированной природой, как пассивные жертвы.

Таким образом, модель критического социального исследования, лишь внешним образом соединяющая политическую экономию и психоанализ в горизонте спекулятивной философии истории, совершенно теряет из виду внутреннюю социальную конституцию общества, образованную повседневной практикой социальных групп. Причем это относится как к социально-интегративным актам, на которые группы способны благодаря кооперативным усилиям интерпретации, совершаемым их членами, так и к конфликтам в отношениях между морально противоречащими друг другу групповыми убеждениями. В результате складывается явно упрощенное представление о том, что позднекапиталистические общества воспроизводятся вообще независимо от коммуникативно выработанных норм действия их членов, поскольку эти общества путем управления процессами социализации закрепляют образцы конформного поведения непосредственно в природе индивидуальных потребностей.

Исходная программная идея Хоркхаймера и поздняя теория общества Адорно обозначают, по мнению Хоннета, начальную и конечную ступени классической эпохи критической теории, в рамках которой продуктивный контакт с социальными науками так никогда и не был установлен, поскольку преобладание односторонней философии истории не оставляло места для анализа социального действия. Место социологического вопроса о видах социальной интеграции и социального конфликта в определенном обществе занимал вопрос о влиянии индивидуального субъекта влечения и экономического воспроизводства общества друг на друга. И хотя сочинения Хоркхаймера и, в еще большей степени, творческое наследие Адорно до сих пор вызывают интерес и стали предметом многочисленных интерпретаций, классическая критическая теория в неизменном виде может использоваться в качестве теоретического инструмента анализа современных обществ лишь безоглядно решительными эпигонами.

Хоннет подчеркивает то обстоятельство, что “в западногерманских дискуссиях Франкфуртская школа настолько прочно монополизировала идею критической теории общества, что продуктивное усвоение каких-либо альтернативных традиций в течение длительного времени было затруднено…” В частности, огульная и неточная “критика позитивизма”, охватившая также прагматизм, структурный функционализм и социологию Дюркгейма, сделала невозможным продуктивный диалог с американской и французской социологическими традициями и развитие социологически релевантной ориентации в рамках критической теории. Поэтому “любая попытка недогматического дальнейшего развития критической теории общества” возможна лишь посредством выхода за пределы традиции, представленной Хоркхаймером и Адорно и такой теоретическое переориентации, которая позволяла бы адекватно определить своеобразие социального [24] .

В 60-е и 70-е гг., считает Хоннет, попытки такого изменения ориентации в рамках парадигмы критической теории совершаются, прежде всего, исходя из двух различных точек зрения, общим для которых является то, что они отказываются от философско-исторической модели покорения природы и, тем не менее, пытаются ответить на центральные для критической теории вопросы о способе господства и форме интеграции позднекапиталистических обществ: концепции Фуко и Хабермаса по праву воспринимаются сегодня как конкурирующие версии не-догматического продолжения классической критической теории. Обе теории характеризует стремление поставить на место представления, в соответствии с которым общество изображается как продукт актов инструментально действующего родового субъекта, такую теоретическую модель, для которой исходными являются характеристики социального действования. Правда, этот общий для них отказ от философско-исторически истолкованного понятия труда, открывающий путь к области социальных феноменов, оставшейся неосвоенной классической критической теории, является едва ли не единственным общим знаменателем, к которому можно привести социальную теорию Мишеля Фуко и Юргена Хабермаса, поскольку они рассматривают поле социального действования с противоположных точек зрения. Фуко открывает сферу социальных интеракций и конфликтов, систематически игнорировавшуюся Хоркхаймером и Адорно, благодаря тому, что он пытается свести возникновение общественного господства к процессу стратегических взаимодействий между субъектами. Но такая трактовка, как считает Хоннет, не смогла стать основой для рефлексивного обоснования критических притязаний Фукианской “теории власти”. В результате Фуко ограничился разработкой разновидности функционалистского подхода к анализу социального, в которой отсутствуют конститутивные для критики нормативные привязки. Этот дефицит Фукианской “теории власти” устраняет Хабермас, разработавший понятие коммуникативного действия: последнее позволяет как объяснить генезис власти, так и эксплицировать нормативный горизонт социального действия, с которым рефлексивно соотносятся критерии “критики власти” [25] .

В свою очередь, в концепции Хабермаса соприсутствуют две социально-теоретические ориентации, которые Хоннет считает явно неравнозначными: одна объясняет общественное развитие из абстрактной логики рационализации, а другая (предпочтительная) — из конкретной логики социальной борьбы. И как раз привлечение концепции Фуко в качестве дополнительной к теоретической позиции Хабермаса позволяет акцентировать более продуктивную составляющую последней: ведь Фуко в своей “теории власти” изображает интеракции именно как социальную борьбу (“стратегические игры”). Таким образом, трактовка концепций Фуко и Хабермаса как альтернативных и взаимодополнительных версий современной критической теории позволяет, солидаризируясь главным образом с идеями Хабермаса, все же не замыкаться в его теоретическом горизонте и открывает перспективу не-догматического продолжения “критики власти”.

3.2) Маккарти: современная критическая теория как социальная критика “нечистого” разума

В отличие от Хоннета, который вводит понятие современной критической теории в связи с задачей анализа социальных патологий сегодняшнего дня и поэтому рассматривает его сугубо в контексте традиции социального критицизма, Маккарти мыслит более крупными категориями. Он связывает данное понятие с широким контекстом современных дискуссий, центрированных темой самоопределения философского мышления в ситуации “после Философии”. Маккарти полагает, что в условиях глубокого кризиса философской рациональности современная версия критической социальной теории открывает перспективу дальнейшего развития постметафизической философии. Поэтому актуальность современной критической теории связывается Маккарти не с “критикой власти”, а “критикой разума” [26] . Соответственно, обоснование данного понятия предполагает включение его в более широкую традицию: метафилософская составляющая критической социальной теории возводится Маккарти к Кантовской критике метафизики на основе выяснения “природы, масштаба и границ” разума.

Идеи разума, полагал Кант, необходимы для мышления, поскольку они обеспечивают принципы его систематизации; с другой стороны, ничто в опыте не может им соответствовать. Это означает, что в теоретической сфере единственно правомерным является регулятивное их применение, поскольку, трактуемые в качестве конститутивных, они дают повод для иллюзий спекулятивной метафизики. Поскольку источник этих иллюзий заложен в самой природе нашего мышления, их раскрытие вовсе не означает их полного устранения: они представляют собой постоянные возможности для ложных и обманчивых размышлений. Сегодняшние метафилософские споры, в трактовке Маккарти, можно считать разногласиями по поводу того, как поступать с этими идеями разума: являются ли они иллюзиями логоцентристского мышления, которое следует неустанно деконструировать, или они суть неизбежные предпосылки рационального мышления и действия, которые следует бережно реконструировать?

Конечно, Кантовская концепция разума претерпела сегодня значительные изменения. Современные авторы согласны в том, “что разум должен рассматриваться как инкарнированный (embodied), культурно опосредованный, переплетенный с социальной практикой, и что укорененность и разнообразие основных категорий, принципов, процедур и тому подобного означают, что критика разума должна осуществляться в связке с социальным, культурным и историческим анализом” [27] . Вместе с тем, среди современных авторов имеются резкие разногласия по поводу того, какую форму должна принять критика подобного “нечистого” разума. На одной стороне находятся те, кто вслед за Ницше и Хайдеггером атакует концепции разума и рационального субъекта как таковые; на другой — те, кто вслед за Гегелем и Марксом стремятся придать им социоисторическую форму. В этой бескомпромиссной борьбе Маккарти видит опасность утраты того “бифокального”, объемного видения идей разума, которое было характерно для Канта. При этом все же предпочтительной платформой для компромисса (сочетания “деконструкции” и “реконструкции”) в современных метафилософских дебатах Маккарти считает позицию “реконструкции” — социально-практический аналог Кантовской критики, в котором осуществляется “определенное отрицание”, а не “абстрактная негация” разума.

В соответствии с этой позицией, рациональные практики (включая теоретические практики) для их адекватного понимания должны рассматриваться в их социокультурном контексте; в этом смысле критика “нечистого” разума является частью изучения культуры и общества. Как критическое устремление, она нацелена на то, чтобы усилить и трансформировать наше понимание самих себя таким образом, чтобы это имело практические последствия. Подобная социоисторическая критика “нечистого” разума была живой возможностью постметафизического мышления, начиная с лево-гегельянцев. И особое место в развитии этой установки занимала идея “критической теории общества”, развитой Хоркхаймером: он предлагал “продолжение философской критики разума посредством социальных, культурных и исторических исследований” [28] . Однако, при всей привлекательности общей идеи, в случае с Хоркхаймером мы имеем дело с моделью критики, явно нежизнеспособной в современном философском климате. Источником проблемы являются остатки Гегелевской спекулятивной диалектики самосознания духа, изначально присутствовавшие и в марксизме. Для последнего образцом служила Гегелевская идея примирить разум и действительность через модель самосознания мирового разума. В концепции Маркса самосознание лишь приняло форму социального субъекта трудовой деятельности, опредмечивающего себя в мире, который представляет собой его собственный продукт, но не находится под его сознательным контролем. Это отчужденный мир, который может быть снова присвоен посредством критико-революционной деятельности; данная спекулятивная модель отчуждения в модифицированной форме сохраняется и у Хоркхаймера, что и делает конкретное содержание его концепции “критической теории общества” уже неактуальным.