Чтение онлайн

Именно в этот период потребовались колоссальная организаторская работа, решительность, а зачастую и беспощадность, чтобы не упустить из своих рук бразды все еще эфемерной власти. Партия большевиков располагала достаточно опытными в этом плане кадрами, но их было страшно мало. Не говоря уже о необъятной России, даже в обеих столицах, пользуясь современной лексикой, дефицит кадров давал о себе знать буквально на каждом шагу и во всем. Консолидации власти препятствовало отсутствие у большевиков умелых управленцев во всех областях государственной жизни. Все это помножалось на акты активного и пассивного саботажа, сопровождавшие буквально каждый шаг, каждое распоряжение новой власти.

В такой обстановке личные черты характера Сталина и его особенности как политического деятеля оказались востребованными в полной мере. Говоря об этом, я не стремлюсь создать у читателя впечатление, будто Сталин и некоторые другие лидеры большевиков могли восполнить нужный кадровый ресурс. Да и не один Сталин отличался решительностью и твердостью в проведении большевистской линии в первоначальный период утверждения власти большевиков. Просто он был одним из тех, кому необходимые в данной обстановке качества, были присущи в полной мере.

Отнюдь не было чистой случайностью, что именно Сталин в эти решающие дни оказался рядом с Лениным в решении самого сложного вопроса — вопроса об армии. Речь шла если не о привлечении ее на сторону победивших, то, по меньшей мере, о ее нейтрализации, о том, чтобы не допустить перехода отдельных воинских частей на сторону прежнего режима.

В контексте этого и ряда других фактов неубедительным, а проще говоря, несостоятельным выглядит следующее рассуждение биографа Сталина И. Дойчера. В своей книге он пишет, что Ленин в вопросах идеологии и принципов воспринимал взгляды почти любого другого члена Центрального Комитета гораздо более серьезно, чем сталинские; однако в вопросах повседневной работы правительства, в его огромной административной работе он оценивал поддержку и помощь Сталина более высоко, чем кого-либо другого [684] . Само по себе разделение возникавших тогда проблем на чисто идеологические и административные мне представляется несколько упрощенным. И идеологические, и политические, и так называемые административные проблемы того времени переплетались в тесный клубок, и было бы поистине сизифовым трудом пытаться провести между ними четкую разграничительную линию. Такую линию можно было провести лишь умозрительно, игнорируя их органическую взаимосвязь и взаимообусловленность. Так что, повторимся: Дойчер слишком все упрощает и на базе такого упрощения приходит к обобщению, не имеющему ничего общего с фактами реальной действительности.

Здесь уместно предоставить слово самому Сталину, в несвойственном ему насыщенно эмоциональном духе, передавшем атмосферу тех дней: «Первые дни после Октябрьской революции, когда Совет Народных Комиссаров пытался заставить мятежного генерала, главнокомандующего Духонина, прекратить военные действия и открыть переговоры с немцами о перемирии. Помнится, как Ленин, Крыленко (будущий главнокомандующий) и я отправились в Главный штаб в Питере к проводу для переговоров с Духониным. Минута была жуткая. Духонин и Ставка категорически отказались выполнить приказ Совнаркома. Командный состав армии находился целиком в руках Ставки. Что касается солдат, то неизвестно было, что скажет 14-миллионная армия, подчинённая так называемым армейским организациям, настроенным против Советской власти. В самом Питере, как известно, назревало тогда восстание юнкеров. Кроме того, Керенский шёл на Питер войной. Помнится, как после некоторой паузы у провода лицо Ленина озарилось каким-то необычайным светом. Видно было, что он уже принял решение. «Пойдём на радиостанцию, — сказал Ленин, — она нам сослужит пользу: мы сместим в специальном приказе генерала Духонина, назначим на его место главнокомандующим тов. Крыленко и обратимся к солдатам через голову командного состава с призывом — окружить генералов, прекратить военные действия, связаться с австро-германскими солдатами и взять дело мира в свои собственные руки».

Это был «скачок в неизвестность». Но Ленин не боялся этого «скачка», наоборот, он шёл ему навстречу, ибо он знал, что армия хочет мира и она завоюет мир, сметая по пути к миру все и всякие препятствия, ибо он знал, что такой способ утверждения мира не пройдёт даром для австро-германских солдат, что он развяжет тягу к миру на всех без исключения фронтах» [685] .

В конечном счете, как показали дальнейшие события, расчет большевиков оказался верным. Армия не пошла за генералами, стремившимися свергнуть Советскую власть. Приказ о смещении Духонина с поста главнокомандующего, подписанный Лениным и Сталиным, был выполнен весьма своеобразным образом: он был убит взбунтовавшимися солдатами.

Однако все это не означало кардинального решения вопроса: миллионы солдат на фронте и в тылу не хотели воевать и ждали реализации провозглашенного большевиками декрета о мире. О том, как был на практике реализован этот декрет, я остановлюсь несколько позднее, при рассмотрении вопроса о заключении Брестского мирного договора.

Сейчас же затрону в самых общих чертах деятельность по подавлению сопротивления противников революции, в которой Сталин принимал самое активное и непосредственное участие. Буржуазные, да и по существу, все органы печати, развернули против «большевистского переворота» безудержную кампанию, обвиняя их в узурпации власти, незаконном захвате власти, в «измене идеалам революции» и т. п. преступлениях государственного характера. Само государство находилось в состоянии хаоса и развала, грозившего перерасти в неминуемую катастрофу общенационального масштаба. А попытки большевиков утвердить хоть какие-то элементы порядка и власти квалифицировались как государственное преступление.

Эта кампания в печати была не просто критикой со стороны оппозиции, а прямым призывом и подстрекательством к свержению установившейся власти. Сталин, как и большевики в целом, прекрасно сознавали силу печатного слова, магическое воздействие пропаганды на растерянные слои населения. За их плечами был богатый опыт борьбы с властью с помощью газет и листовок, посредством организации прямых антиправительственных выступлений. Так что их собственный опыт не позволял им проявлять либерализм в отношении враждебных органов печати. Да и вообще их можно упрекнуть в чем угодно, только не в либерализме и легкомысленном отношении к печати как действенном средстве борьбы не только за завоевание, но и сохранение и утверждение только что взятой власти. И логику их поведения можно, если не оправдать целиком, то хотя бы понять: не для того они брали власть, чтобы легко и безвольно отдать ее в руки своих противников.

Примечательно, что не кто иной, как Сталин выступает 22 ноября 1917 г. на заседании Военно-революционного комитета по вопросу о закрытии контрреволюционных газет [686] . Через несколько дней он вместе с Лениным подписывает «Декрет об аресте вождей гражданской войны против революции» [687] . Таким образом, неоспоримым историческим фактом является то, что Сталин стоял у истоков первых репрессивных мер советской власти в отношении ее противников. Эта сторона его деятельности осталась как бы в тени, не привлекла особого внимания историков. А между тем в свете дальнейшего развития событий, в первую очередь в годы всевластия Сталина, она заслуживает более серьезного изучения. Свобода слова и печати, за которую так рьяно выступали большевики на протяжении многих лет, была без малейших колебаний принесена в жертву интересам борьбы за упрочение завоеванной власти.

Причем следует подчеркнуть: из сферы словесных баталий эта борьба была переведена в сферу репрессивных мер, подкрепленных соответствующими декретами и распоряжениями, часто принимавшимися органами власти, не обладавшими соответствующими легитимными прерогативами. Но следование букве закона в глазах большевиков представлялось ничем иным, как проявлением буржуазного парламентского кретинизма. Впрочем, отказ от провозглашенных норм демократии отнюдь не носил откровенно циничного характера. Новая власть в своей правотворческой деятельности опиралась на собственную правовую систему. Разумеется, можно спорить — насколько легитимна была сама эта система. Но фактом остается то, что она зарождалась и облекалась в соответствующие нормативные акты.

Репрессивные меры в отношении буржуазных органов печати были приняты Всероссийским Центральным исполнительным комитетом по инициативе большевиков. Эта мера вызвала бурную, по большей части отрицательную реакцию в обществе. Протестовали против ее принятия и единственные в то время союзники большевиков левые эсеры. Они приводили достаточно веские и хорошо аргументированные возражения, доказывая, что подобными мерами нельзя добиться победы революционных идеалов. Левый эсер Карелин в речи на заседании ВЦИК, намекая на то, что еще совсем недавно со стороны Временного правительства принимались репрессии в отношении органов печати большевиков, с намеком, который трудно было не понять, говорил: «Существует «готтентотская мораль»: когда у меня украдут жену — это плохо, а когда я украду — это хорошо… История говорит о том, что, когда по отношению к направлению мысли применялся гнет, ореол все возрастал. Запретный плод сладок». Его товарищ по партии Б. Малкин, директор Петроградского телеграфного агентства подкрепил аргументацию своего единомышленника следующим соображением: «Мы резко отвергаем то мировоззрение, которое думает вводить социализм чуть ли не насильственным путем — вооруженной силой. И мы победим не потому, что мы закроем буржуазные газеты, а потому, что наша программа и тактика выражают интересы широких трудовых масс и создают прочную коалицию солдат, рабочих и крестьян.

Мы напоминаем вам, марксистам, что новые социальные отношения нельзя декретировать…» [688] .

Чтобы найти какие-то членораздельные слова для опровержения высказанных аргументов, надо потратить немало сил, но все будет напрасным. Трудно было понять, что буквально через несколько дней после революции закрываются отдельные, пусть даже и враждебные по отношению к самой революции, печатные органы. Однако большевики пошли на это, и, думается, что непоколебимую решительную позицию здесь занимал и Сталин, вообще мало склонявшийся к принятию половинчатых решений. Единственное объяснение, которое приходит на ум, это то, что большевики слишком хорошо знали силу печатного слова и отдавали себе отчет в том, что публичная критика их политики, как и действий в целом, способна подорвать основы еще не окрепшей власти. Слишком велика была цена свободы печати, чтобы не решиться на ее отмену. На одной чаше весов лежала власть, на другой — приверженность принципу свободы печати. И третьего выбора вообще не было. Априори было ясно, какой выбор они сделают. Но все-таки до поры до времени, пока еще разворот событий не принял форму острого вооруженного противостояния, большевики силой обстоятельств вынуждены были терпеть критику в свой адрес. В том числе из стана тех, кого даже при самой богатой фантазии никак нельзя было зачислить в лагерь противников революции как таковой.