Чтение онлайн

Однако отзвуки этой борьбы долго еще давали о себе знать в партийных дискуссиях и внутрипартийных баталиях. На съезде Сталин был избран членом ЦК, получив 32 голоса «за», Ленин — 34. Бросается в глаза, что Сталин не проявлял никакой активности во время работы съезда. Он ни разу не выступил и не произнес даже реплики с места. Подобная пассивность может быть объяснена тем обстоятельством, что к моменту начала работы съезда соотношение сил в партийном руководстве и в местных организациях партии уже вполне определилось: большинство высказалось за подписание мирного договора. Снова раздувать страсти и накалять и без того уже перегретую атмосферу не имело никакого резона. Видимо, такая мотивация представляется подходящей и вполне правдоподобной для объяснения молчания Сталина во время Седьмого съезда партии.

В широком историческом контексте и в плане исторической перспективы брестский период был чрезвычайно важной вехой в процессе становления Сталина уже не только как партийного функционера, но и как государственного деятеля. Несомненно, что в личном плане на него неизгладимое впечатление оказали твердость, решительность, гибкость, проницательность и широта подходов, продемонстрированные в эти дни и недели Лениным. Видимо, не раз на протяжении всей своей дальнейшей политической деятельности, особенно в часы тяжелых испытаний, он мысленно возвращался к брестским дням. Стратегия и тактика Ленина в эти месяцы стали для него образцом и, возможно, не раз позволяли находить нужные решения в трудных ситуациях. В конце концов государственный деятель формируется в горниле борьбы, только в борьбе выковываются и проходят проверку его политические качества.

В свете сказанного некоторое недоумение вызывает то, что при всем обилии литературы о Сталине брестскому периоду уделяется недостаточно внимания. Порой даже этот период рассматривается с использованием фигуры умолчания. Мне же думается, что этот период имеет первостепенное значение в политической эволюции Сталина не столько с точки зрения отдельных исторических поворотов и нюансов, а в общем контексте формирования его политической философии. Именно это представляет сейчас, по прошествии многих десятков лет, закономерный интерес. Прежде всего по той причине, что на политической орбите Сталина в дальнейшем были отрезки, невольно заставляющие проводить параллели с периодом Бреста.

Сюжет, посвященный брестской эпопее, хочется завершить оценкой, исходящей от такого закоренелого антисоветчика, каким является Р. Пайпс. Признание в его устах звучит куда убедительнее, чем восхваления, исходящие от самих большевиков или их единомышленников: «Прозорливо пойдя на унизительный мир, который дал ему выиграть необходимое время, а затем обрушился под действием собственной тяжести, Ленин заслужил широкое доверие большевиков. Когда 13 ноября 1918 года они разорвали Брестский мир, вслед за чем Германия капитулировала перед западными союзниками, авторитет Ленина был вознесен в большевистском движении на беспрецедентную высоту. Ничто лучше не служило его репутации человека, не совершающего политических ошибок; никогда больше ему не приходилось грозить уйти в отставку, чтобы настоять на своем» [713] .

Выше уже отмечалось, что альфой и омегой всех проблем России в первый период Советской власти, выступали три проблемы — вопросы войны и мира, аграрный вопрос и вопросы национальной политики. Все они существовали не изолировано друг от друга, их объединяли тысячи нитей незримых органических связей. Решение каждого из них в той или иной степени было сопряжено с решением других. Более того, решение каждого из них служило предпосылкой и условием для решения всех остальных. Однако не существовало какого-либо легкого и однозначного метода их решения. Ведь вся страна тогда являла собой клубок жгучих и трудноразрешимых проблем.

Национальный вопрос по всем объективным критериям относился к числу наиболее запутанных и сложных. Для его решения не существовало ни универсальных путей, ни сколько-нибудь проверенных практикой методов. Ведь Россия была самой многонациональной страной из всех крупных держав. И ее судьба, и будущие пути развития неразрывно связывались с тем, как будет решен национальный вопрос, насколько правильным будет выбор стратегии подхода к национальным проблемам, насколько полно и глубоко будут учтены национальные особенности и черты каждого из народов, ее населявших. Шаблонного подхода к решению национального вопроса в различных регионах страны не могло быть, ибо это означало одно — вконец запутаться в национальных проблемах и завести дело налаживания взаимного сожительства народов в непреодолимый тупик.

Исторический опыт царской России был поучителен во многих отношениях. Но в целом надо признать, если стоять на почве фактов, а не идеализации действительности, что в царской империи национальный вопрос не был решен. Это давало о себе знать многочисленными выступлениями в национальных окраинах: одни требовали отделения от России (Финляндия, Польша), другие требовали автономии в рамках сохранения федеративных связей с Россией, третьи настаивали на автономии, на расширении своих национальных прав в области образования, культуры, языка, религиозных свобод и т. д. Царское правительство проводило в отношении национальных окраин в целом дифференцированную политику, допуская в ряде случаев большую степень самоуправления (Финляндия, Польша). Однако, повторяю, в целом национальный вопрос стоял в повестке дня как один из наиболее острых и актуальных. Формула «единой и неделимой России», какой бы привлекательной она ни представлялась не только монархистам, но и многим истинным патриотам, с каждым годом все более обнаруживала свои внутренние пороки и недостатки. Ахиллесовой пятой этой формулы являлась ее органическая увязка с самодержавием как незыблемой формой государственного устройства России.

Короче говоря, после победы Октябрьской революции проблемы национального устройства страны не только не утратили своей злободневности, но и стали еще более острыми. Надо отметить, что большевики еще до победы революции располагали достаточно четкой и ясной программой решения национального вопроса в стране. Об этом уже шла речь в соответствующей главе. Здесь надо добавить, что наличие общей программы отнюдь не равнозначно наличию конкретного плана решения каждой национальной проблемы в рамках всей страны. Были сформулированы общие принципы и общие подходы, изложены отдельные варианты решения национального вопроса применительно, скажем, к Финляндии или Польше. Однако общая программа и есть общая программа, и никакая, даже сама блестящая и хорошо продуманная программа, не заменит практической национальной политики в каждом отдельном национальном регионе страны.

Основные принципы в сфере национальной политики большевиков отличались последовательностью и демократизмом. Выражаясь современными понятиями и категориями, это была вполне цивилизованная программа, во многом превосходившая те принципы и нормы, которые лежали в основе законодательства и политики по национальному вопросу тогдашних «цивилизованных» стран. Важнейшей особенностью большевистской программы в области национальных отношений являлась тесная увязка национальных проблем с социально-классовыми проблемами. Говоря более определенно, национальные проблемы рассматривались как производные от социально-классовых проблем. Причем подразумевалось, что радикальное решение социально-классовых проблем чуть ли не автоматически поведет за собой и решение проблем национального плана.

В этом, на мой взгляд, была явная слабость большевистской программы, поскольку хотя между социально-классовыми и национальными проблемами и существуют органическая связь и взаимозависимость, решение первой из них отнюдь не ведет автоматически (и даже не автоматически!) к решению второй. Слишком много специфических черт и особенностей присуще национальным проблемам, чтобы так грубо упрощенно привязывать их друг к другу и соединять в один узел. В ходе проведения практической национальной политики большевики, и Сталин в первую очередь, сначала на практическом опыте, а потом и на уровне теоретического осмысления, пришли к пониманию всей сложной диалектической взаимосвязи социально-классовых и национальных проблем. На примере эволюции взглядов Сталина на весь комплекс этих проблем мы в дальнейшем убедимся, что ему в какой-то мере удалось преодолеть или даже переступить через систему бывших незыблемыми догм и положений, исповедоваемых ортодоксальным большевизмом.

Прежде всего, — и это самое главное, — национальный вопрос, будучи взятым во всей своей совокупности и общности, гораздо более исторически «древний» (если это слово вообще уместно для определения), чем классовый вопрос. Национальные различили противоречия, хотя и имеют классовую основу, отнюдь не сводятся к ним. По крайней мере, в огромном числе случаев. Само разрешение классовых противоречий не ведет с неизбежностью, как вытекало из марксистско-ленинского учения, к разрешению и устранению фундаментальных причин национальных конфликтов и противоречий. Исторический опыт прошлого не позволял большевикам опираться на него в данном случае, поскольку в истории не было еще такого прецедента. Разрешение классовых противоречий путем тех или иных социально-экономических мер, определенная классовая стабилизация не влекли за собой с автоматической закономерностью столь же эффективное разрешение национальных проблем. По своей природе и по своему историческому генезису национальные конфликты и противоречия порой далеко выходили за рамки классовых и чисто социальных причин. В целом, комплекс национальных проблем, вставших перед страной, в том числе в первую очередь и перед Сталиным, как ответственным руководителем специального органа по реализации национальной политики Советской власти — Народного комиссариата по делам национальностей — в реальности оказался гораздо более сложным, чем полагали большевики как до прихода к власти, так и в первые годы после ее завоевания.