Чтение онлайн

Угрозы уйти в отставку следовали не только со стороны Ленина, но и сторонников революционной войны. Многие из них неоднократно заявляли о своем несогласии с ленинской позицией и выступали с требованием своей отставки. Как гласят протоколы, на одном из таких критических заседаний Сталин «ставит вопрос, не означает ли уход с постов фактического ухода из партии? Понимают ли товарищи, что оставление ими постов есть зарез для партии и не обязаны ли они подчиняться постановлениям партии?

Тов. Ленин указывает, что уход из ЦК не значит уход из партии.

Тов. Сталин говорит, что он никого не обвиняет и считает вправе поступать, как они считают лучшим, но указывает, что Ломова, Смирнова, Пятакова совершенно некем заменить. Отдают ли себе товарищи отчет, что их поведение ведет к расколу?

Если они хотят ясности, а не раскола, то просит их отложить их заявление до завтра или до съезда, который будет через несколько дней» [701] .

На заседании ЦК 24 февраля 1918 г. Сталин делает не свойственное ему прочувствованное, с оттенком сентиментальности, заявление, которое мы и приводим ниже: мол, он «ничего не предлагает, но говорит о той боли, которую он испытывает по отношению к товарищам. Его поражают быстрота и натиск их, когда они прекрасно знают, что их некем заменить, и ставит вопрос, зачем они это делают…? — Далее он аргументирует свою позицию главным доводом. — Провинция поймет это как фактический раскол. Если их решение субъективно, то он просит их подождать, так как на деле они открывают новую линию для раскола и этим наносят крайне тяжелый удар всему аппарату Советской власти» [702] .

Как может убедиться читатель, борьба по вопросу заключения мирного договора протекала в атмосфере острой дискуссии и полемики, в которой основным оружием были аргументы, а не приказы и окрики. При этом надо заметить, что в обсуждение вопроса были вовлечены практически все местные партийные организации, а в них также наблюдался различный расклад сил. Это подтверждается документами, приведенными в качестве приложений к стенографическому отчету Седьмого экстренного съезда РКП(б). [703]

В этом контексте представляется, по меньшей мере, бездоказательным, если не сказать тенденциозным, утверждение известного американского советолога Р. Даниелса, следующим образом оценивающего характер и исторические последствия дискуссии по заключению мира: «Разрешение партийных противоречий весной 1918 года создало образец, которому следовали на протяжении всей истории коммунистической оппозиции в России. Это было разрешение спорных вопросов не путем обсуждения, убеждения или компромисса, а посредством кампании жесткого давления в партийных организациях, подкрепленных нагромождением резких оскорблений в партийной печати и в выступлениях лидеров партии. Ленин задавал тон полемике, а его помощники по организационным вопросам обеспечивали необходимую позицию членов партии. Наиболее эффективной силой всего этого был личный авторитет Ленина, которому мало кто имел безрассудство противостоять на протяжении сколько-нибудь длительного времени. На ход событий воздействовало также то, что левым коммунистам давали почувствовать, что отсутствие единства в партии угрожает будущему самого советского режима» [704] .

Многодневные и многочасовые обсуждения в ЦК вопросов войны и мира никак не могли привести к принятию согласованного решения. Колебания в большевистском руководстве приводили ко всевозможным затяжкам и перерывам в переговорах с немцами и австрийцами. Больше того, они способствовали тому, что требования к России все более и более ужесточались. В конце концов Россия оказалась перед угрозой широкомасштабного немецкого наступления.

Ленин еще раз ставит вопрос ребром: «политика революционной фразы окончена. Если эта политика будет теперь продолжаться, то он выходит и из правительства и из ЦК. Для революционной войны нужна армия, ее нет. Значит, надо принимать условия» [705] .

В протоколах следующим образом отражена точка зрения Сталина: «Тов. Сталин находит, что вся сила нашей партии заключалась до сих пор в том, что мы занимали вполне ясную и определенную позицию по всем вопросам. Этой ясности и определенности нет по вопросу о мире, так как существуют различные течения. Надо этому положить конец» [706] .

Из всех запротоколированных выступлений Сталина на заседаниях ЦК в дни «брестского кризиса» в собрание его сочинений было включено лишь одно. Оно в выигрышном для Сталина виде излагает его позицию. Другие его выступления и замечания опущены, им не нашлось места в собрании сочинений, поскольку при общей принципиально правильной линии в защиту необходимости заключения мира, в них содержались явно невыгодные для него моменты и нюансы. В частности, имеются пассажи, в которых он поддерживает ту или иную позицию Троцкого, высказывает определенные сомнения и оговорки т. д. В частности, на одном из заседаний он заявил: «Выход из тяжелого положения дала нам средняя точка — позиция Троцкого» [707] . Признаки колебаний проскальзывают и в таком его заявлении: «Можно не подписывать, но начать мирные переговоры. Требования разоружения советских войск внутри России нет; немцы провоцируют нас на то, чтобы мы отказались. Вопрос стоит так: либо поражение нашей революции и связывание революции в Европе, либо же мы получаем передышку и укрепляемся. Этим не задерживается революция на Западе» [708] .

Некоторым образом суммируя взгляды и позицию Сталина в вопросе о заключении мира, имеет смысл привести ее в ортодоксальной официальной редакции, которая нашла отражение в его собрании сочинений. «Товарищ Сталин считает, что, принимая лозунг революционной войны, мы играем на руку империализму. Позицию Троцкого невозможно назвать позицией. Революционного движения на Западе нет, нет в наличии фактов революционного движения, а есть только потенция, ну, а мы не можем полагаться в своей практике на одну лишь потенцию. Если немцы начнут наступать, то это усилит у нас контрреволюцию. Наступать Германия сможет, так как у неё есть свои корниловские войска — «гвардия». В октябре мы говорили о священной войне против империализма, потому что нам сообщали, что одно слово «мир» поднимет революцию на Западе. Но это не оправдалось. Проведение нами социалистических реформ будоражит Запад, но для проведения их нам нужно время. Принимая политику Троцкого, мы создаем наихудшие условия для революционного движения на Западе. Поэтому товарищ Сталин предлагает принять предложение товарища Ленина о заключении мира с немцами» [709] .

Любой объективный человек видит, что подлинная позиция Сталина была отнюдь не столь однолинейной и однозначной, как ее представляет историография периода нахождения Сталина у власти. Поддерживая точку зрения Ленина в принципе и по существу, в ряде моментов он колебался и проявлял непоследовательность. А это, как говорится, не укладывалось в рамки официального образа вождя как несгибаемого, не знающего колебаний в серьезных вопросах политического и государственного деятеля.

Я оставляю за скобками конкретные условия Брестского мирного договора и все перипетии переговоров по нему, поскольку это выходит за непосредственные рамки собственно политической биографии Сталина. Замечу лишь, что на заседании ЦК 23 февраля 1918 г. В.И. Ленин настойчиво поставил вопрос о принятии новых, более тяжелых для России условий мирного договора. Большинством голосов было принято предложение В.И. Ленина, а на заседании ЦК 24 февраля утвержден новый состав мирной делегации, которая в тот же день выехала в Брест. Троцкий в нее уже не входил. Переговоры о мире возобновились 1 марта, а 3 марта 1918 г. состоялось последнее заседание мирной конференции. Договор о мире был подписан.

При подписании мирного договора русская делегация огласила декларацию. В ней была дана оценка этого ультимативного договора и мотивированно обоснована его грабительская сущность. Надо сказать, что декларация преследовала не только и не столько пропагандистские цели, сколько оставляла на будущее возможности его аннулировать. В декларации, в частности, говорилось: «мир, который ныне заключается в Брест-Литовске, не есть мир, основанный на свободном соглашении народов России, Германии, Австро-Венгрии, Болгарии и Турции. Этот мир продиктован с оружием в руках. Это — мир, который, стиснув зубы, вынуждена принять революционная Россия. Это — мир, который, под предлогом «освобождения» российских окраин, на деле превращает их в немецкие провинции и лишает их права на свободное самоопределение…Мы немедленно подписываем предъявленный нам ультимативный мирный договор, отказываясь от всякого его обсуждения» [710] .

Состоявшийся в начале марта VII экстренный съезд партии подтвердил решение о подписании Брестского договора, причем по инициативе Ленина было принято также дополнение, согласно которому Центральному Комитету дается полномочие во всякий момент разорвать все мирные договоры с империалистическими и буржуазными государствами, а равно объявить им войну [711] .

Съезд, делегатом которого (с правом совещательного голоса, впрочем, как Ленин и другие руководящие деятели ЦК) был Сталин [712] , подвел черту под самой ожесточенной схваткой в большевистском руководстве со времени возникновения партии,