Чтение онлайн

Второе замечание касается упрощенной и противоречащей реальным историческим фактам общей оценки ситуации в национальном вопросе в Российской империи, которой придерживались большевики. Броская метафорическая формула о «царской России как тюрьме народов» получила среди них полное право гражданства и рассматривалась как аксиома, не нуждающаяся в доказательствах. Вскользь мы ранее уже отмечали историческую несостоятельность этой формулы. Здесь же считаю нужным подчеркнуть, что своим рождением эта формула была обязана опять-таки меркантильным потребностям политической борьбы, стремлению большевиков привлечь на свою сторону слои населения и политические силы, боровшиеся за свои национальные интересы.

Вот один из примеров, характеризующих в корне неправильную оценку со стороны некоторых большевиков исторического прошлого России в вопросах формирования многонационального русского государства. Когда я использовал слова «со стороны некоторых большевиков», то у меня самого возникло сомнение: только лишь со стороны некоторых? Фактически, и об этом надо сказать со всей определенностью, такая оценка не являлась точкой зрения отдельных представителей этой партии: она являлась общепартийной линией. Так, выступая на 10 съезде партии (1921 г.), содокладчик по национальному вопросу Г. Сафаров утверждал: «Вся история бывшей Российской империи, которую Энгельс называл огромным количеством чужой, награбленной собственности, была историей колонизации» [714] . Истоки обвинений России в колонизаторстве восходят к основоположникам марксизма, в частности к Энгельсу. Не случайно, что в начале 1930-х годов Сталина счел целесообразным и политически своевременным подвергнуть некоторые взгляды Энгельса относительно внешней политики царской России критике. Более подробно на этом вопросе я остановлюсь в дальнейшем. Сейчас же хочется подчеркнуть, что генезис данной формулы имеет отнюдь не русское происхождение. Кому-то может показаться, что я старательно и без должных аргументов защищаю национальную политику русского царизма, которая, как известно, подвергалась критике не только со стороны большевиков, но и многими другими политическими кругами России, придерживающимися демократических взглядов. Но речь идет не о защите политики царизма, а о защите истины. А это две разные вещи.

Практическое применение данной формулы давало национальным (и националистическим в первую голову) силам своеобразный карт-бланш, заранее оправдывая чуть ли не любые формы и методы борьбы против Российского государства как такового, а не только против царского режима. Рамки национального движения ничем не ограничивались, они выступали как самоценность, превыше которой нет ничего. Как ни звучит парадоксально, данная формула из фактора сплочения и созидания на практике играла скорее разрушительную роль, отодвигая общие классовые интересы на задний план перед чисто национальными (а порой и откровенно националистическими) интересами. И зачастую именно национальный фактор довлел над классовым, подавляя его или отодвигая на второй план. Формула «царской России как тюрьмы народов» сыграла с большевиками, особенно на первых этапах борьбы за утверждение своей власти, роль бумеранга.

В данной формуле содержалось, как в зародыше, зерно отрицания прогрессивной роли русского народа в развитии национальных окраин, принижалось косвенным путем колоссальное воздействие прогрессивной русской культуры на культурное развитие других народов России. Не говоря уже о том, что в целом ставился под сомнение исторически обусловленный и исторически прогрессивный процесс формирования многонационального Российского государства. Благодаря этой формуле процесс складывания единого многонационального Российского государства представал как сплошная цепь насильственных завоеваний и захватов, беспрерывная полоса национального гнета и притеснения. Общеизвестным фактом является то, что отнюдь не только путем военных походов и завоеваний расширялось и укреплялось Российское государство. Хотя, такие примеры имели место, как были и примеры прямо противоположного порядка.

Если расшифровать рассматриваемую формулу до конца и поставить все точки над i, то выходило, что русский народ как ведущая сила формирования многонационального Российского государства выступал не в роли объединителя, а в роли колонизатора. История же Российской империи, по большому счету, радикально отличается от истории формирования западных классических колониальных империй. Об этом, в частности, свидетельствует то обстоятельство, что Россия не захотела иметь так называемых заморских владений, которыми располагали западные колониальные державы. В основе формирования многонационального Российского государства лежали совершенно иные исторические императивы, нежели те, которыми руководствовались западные державы. Русскому народу издревле (и это подтверждает вся его история) не были присущи черты народа-колонизатора, огнем и мечом устанавливавшего свое господство, подвергавшего физическому истреблению завоеванные народы. Здесь мне хочется сослаться на И. Солоневича, которого можно упрекать в монархизме и прочих «грехах», но трудно обвинить в предвзятости и тенденциозности, коль речь идет о фактической стороне дела. Так вот он много десятков лет тому назад писал: «Русский «империализм» наделал достаточное количество ошибок. Но общий стиль, средняя линия, правило, заключалось в том, что человек, включенный в общую государственность, получал все права этой государственности. Министры поляки (Чарторыйский), министры армяне (Лорис-Меликов), министры немцы (Бунге) — в Англии невозможны никак. О министре индусе в Англии и говорить нечего. В Англии было много свобод, но только для англичан. В России их было меньше, — но они были для всех» [715] . Думается, эта оценка не далека от истины. По крайней мере, она помогает лучше понять суть т. н. «российского колонизаторства», о котором до сих пор не перестают твердить, особенно в некоторых бывших советских республиках.

Столь подробное введение в суть проблемы продиктовано желанием очертить контуры исторических реальностей, в которых начала развертываться деятельность Сталина по формированию и проведению национальной политики Советской власти впервые годы ее существования. Как плюсы, так и минусы большевистской программы по национальному вопросу, не могли не сказаться самым непосредственным образом на его деятельности на посту наркома по делам национальностей.

Само назначение Сталина на этот пост имело глубоко символическое значение: он был не только экспертом в области национальных проблем, но и представителем национального меньшинства. Последнее, видимо, также учитывалось при его назначении на данную должность. Хотя, на мой взгляд, этот момент не следует преувеличивать, поскольку в национальном плане первый состав Совнаркома был неоднородным, и при анализе персональных назначений на посты народных комиссаров не проглядывает какой-то четкий национальный критерий. Скорее всего, в основе лежал принцип профессиональной пригодности. Хотя в серьезном ключе о каком-то принципе профессиональной пригодности при назначении на тот или иной пост народного комиссара можно говорить с большой натяжкой. Подавляющее большинство новых российским министров (народных комиссаров) было не подготовлено профессионально к исполнению своих новых ролей. Здесь я вхожу в некоторое противоречие с часто повторявшейся в прежние времена фразой о том, что первое советское правительство было самым выдающимся с точки зрения критериев интеллектуальности и образованности правительством по сравнению с тогдашними правительствами других стран. Мол, оно не имело себе аналога в мировой практике. Однако критерий интеллигентности или образованности еще не синоним профессиональной подготовленности. К тому же, в действительности, за редким исключением, первые российские народные комиссары не занимались ранее серьезной управленческой деятельностью. Они были революционерами, и как раз осуществление революции и являлось их профессиональной деятельностью. Часто на что-либо иное они не были способны. Поэтому не случайно, что многие фигуры, блиставшие на тогдашнем политическом небосклоне российской политики, как-то незаметно угасли или отошли на задний план. Жизнь, помимо революционного порыва, предъявляла и иные требования. Соответствие этим требованиям, помимо многих других факторов, и предопределяло в конечном счете политическую долговечность и вес той или иной политической фигуры. Можно сказать, что и в среде политических деятелей происходил своего рода естественный отбор.

Кратко обозначив наиболее узкие и слабые места программы национального вопроса и стратегии и тактики проведения национальной политики большевиков, обратимся к практическим шагам, предпринятым Советской властью в национальном вопросе.

Ключевым моментом можно считать принятие «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа», которая была подписана Лениным и Сталиным 2 ноября 1917 г. Вопрос об авторстве этой декларации в советских источниках преподносится по-разному: в официальной биографической хронике утверждается, что она написана Сталиным [716] . В большинстве других источников и соответствующей литературе авторство декларации признается за Лениным, с тем уточнением, что Сталин и Бухарин внесли свои поправки и сделали замечания по ее тексту. По логике вещей очевидно, что именно Ленин был автором этой основополагающей декларации, содержавшей не только национальную, но прежде всего общеполитическую и общегосударственную проблематику. Приписывать Сталину авторство нет серьезных оснований ни по каким параметрам: ни по важности самого документа, ни по стилю, ни по тому признаку, что он подписал ее вместе с Лениным.

Декларация была принята 3-м Всероссийским съездом Советов (январь 1918 г.) и стала одним из краеугольных камней всего политико-государственного и национального строительства Советского государства. В ней говорилось: «1) Россия объявляется Республикой советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Вся власть в центре и на местах принадлежит этим советам.

2) Советская российская республика учреждается на основе свободного союза свободных наций, как федерация советских национальных республик». В ней законодательно закреплялись отмена всех национальных и религиозных ограничений или привилегий, равенство всех народов, свободное развитие всех национальных и этнических групп, право на самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельных государств [717] .

На этом же съезде Советов Сталин выступил с докладом по национальному вопросу и с проектом резолюции о федеральных учреждениях российской республики. Обращает внимание следующее: как бесспорное достоинство советской национальной политики он подчеркивает, что только Советская власть открыто провозгласила право всех наций на самоопределение вплоть до полного отделения от России. Новая власть оказалась более радикальной в этом отношении, чем даже национальные группы внутри некоторых наций [718] .

Что правда, то правда: ни одно русское правительство, включая Временное, как и ни одно вообще буржуазное правительство «цивилизованного Запада», никогда не доходило в своих «демократических устремлениях» до признания этого принципа, со временем, и во многом благодаря практике Советского Союза, ставшего одной из основных норм современного международного права. Однако интересы истины требуют дополнить сказанное тем, что сам характер и объем провозглашенного принципа существенно ограничивался исключительно важным уточнением, указывавшим на «необходимость толкования принципа самоопределения как права на самоопределение не буржуазии, а трудовых масс данной нации» [719] . Иными словами, провозглашение этого принципа и органическая его увязка с классовыми аспектами существенно ограничивали его содержание, рамки и масштабы применения, что лишало этого принципа главного — универсального характера.

Неизменно провозглашая и подчеркивая классовую составляющую принципа самоопределения, следуя букве своих догматов, Сталин и большевики на практике вынуждены были считаться с реалиями жизни и фактически вносили необходимые коррективы в свою национальную политику. В противном случае эта политика могла остаться всего-навсего просто торжественной декларацией, в результате чего она лишалась бы действенности и практической значимости.

Это можно проиллюстрировать на примере из того же периода, когда решался вопрос о признании независимости Финляндии. Сталин как народный комиссар по делам национальностей вел всю практическую работу по решению вопроса о предоставлении Финляндии независимости. Он возглавлял советскую делегацию на встречах с финскими представителями, ездил в конце 1917 г. в Финляндию для ведения соответствующих официальных переговоров. Выступая в ноябре 1917 г. на съезде Финляндской социал-демократической рабочей партии, он, в частности, подчеркивал: «Нас пугали, наконец, развалом России, раздроблением её на многочисленные независимые государства, при этом намекали на провозглашённое Советом Народных Комиссаров право наций на самоопределение, как на «пагубную ошибку». Но я должен заявить самым категорическим образом, что мы не были бы демократами (я не говорю уже о социализме!), если бы не признали за народами России права свободного самоопределения. Я заявляю, что мы изменили бы социализму, если бы не приняли всех мер для восстановления братского доверия между рабочими Финляндии и России. Но всякому известно, что без решительного признания за финским народом права на свободное самоопределение восстановить такое доверие немыслимо. И важно здесь не только словесное, хотя бы и официальное, признание этого права. Важно то, что это словесное признание будет подтверждено Советом Народных Комиссаров на деле, что оно будет проведено в жизнь без колебаний. Ибо время слов прошло» [720] .