Чтение онлайн

Если бы авторы „новой версии“ войны были грамотными в военном отношении людьми, то они задумались бы: для какой цели строились УРы на старой границе (называемой немцами „линией Сталина“) и на новой (по их же терминологии, „линии Молотова“)? Ведь никто из них не утверждает, что „линия Мажино“ строилась французами для подготовки нападения на Германию, – железобетонные пояса вдоль границы являются немыми свидетелями подготовки к защите, а не к агрессии. С ранней весны 1941 г. Сталин уделял большое внимание строительству УРов. Именно по его предложению (а не по произволу Сталина, как это часто утверждается) Главный военный совет принял решение о снятии части орудий со старых УР и переноса их в новые, так как построенные огневые точки нечем было вооружить» [269] .

Что же касается пресловутого плана превентивного нападения на Германию, то В. Анфилов (который, кстати сказать, внес немалую лепту в критику Сталина и его действий накануне и в начальный период войны) ссылается на свою беседу по этому вопросу с Г.К. Жуковым.

«…Маршал рассказал мне, почему они с наркомом решили предложить Сталину нанести по немецкой армии упреждающий удар. К середине мая 1941 г. они пришли к выводу, что Германия полностью отмобилизовала свою армию, сосредоточила значительную часть ее у границ Советского Союза и развернула тылы. Данные разведки свидетельствовали о скором вторжении врага. К тому же 5 мая Сталин выступил на приеме выпускников военных академий и, заявив о перевооружении и перестройке Красной Армии (в действительности этот процесс был в самом разгаре. – В.А.), сделал вывод, что она готова вести наступательную войну. Воодушевленные этим, Тимошенко и Жуков решили внести коррективы в мартовские „соображения по плану…“ и предварить новый документ предложением об упреждающем ударе. Разработку его поручили заместителю начальника Оперативного управления генерал-майору Василевскому. В середине мая (дата не указана) рукописный текст, схемы и карты были изготовлены. „Учитывая, что Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развернутыми тылами, – указывалось в „Соображениях…“, – она имеет возможность предупредить нас в развертывании и нанести внезапный удар. Чтобы предотвратить это, считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы действий германскому командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет организовать фронт и взаимодействие родов войск“. „С этим документом, – продолжил Жуков, – мы через день или два (судя по журналу посещения кабинета Сталина, это было 19 мая. – В.А.) прибыли к Сталину, рассчитывая на его одобрение. Услышав об упреждающем ударе по немецким войскам, он буквально вышел из себя. „Вы что, с ума сошли? Немцев хотите спровоцировать?“ – прошипел он. Мы сослались на складывающуюся у границ обстановку, на его выступление 5 мая перед выпускниками. „Так я сказал это, – услышали мы в ответ, – чтобы воодушевить присутствующих, чтобы они думали о победе, а не о непобедимости немецкой армии, о чем трубят радио и газеты всего мира“. Предложенный план Сталин утверждать не стал, тем более и подписи наши на нем отсутствовали. Однако выдвижение войск из глубины страны и создание второго стратегического эшелона, в целях противодействия готовящемуся вторжению врага и нанесения ответного удара, он разрешил продолжать, – строго предупредив, чтобы мы не дали повода для провокации“. Завершая разговор на эту тему, Георгий Константинович сказал: „Хорошо еще, что Сталин не согласился с нами, иначе мы, учитывая состояние войск и разницу в подготовке их с немецкой армией, получили бы тогда нечто подобное Харьковской операции в мае 1942 года“» [270] .

И еще один профессионально выверенный аргумент: «Люди, не посвященные в вопросы оперативного планирования и их практической реализации, полагают, что стоит собраться и поговорить высшему руководству о тех или иных желательных, на их взгляд, способах действий армии – и сразу все это осуществится. Но после утверждения стратегического плана Генштаба для разработки соответствующих планов объединений, соединений и частей (с допуском ограниченного количества исполнителей) и практической организации их выполнения при самой интенсивной и напряженной работе требуется не менее 3 – 4 месяцев. Совершенно очевидно, что замысел действий, изложенный в докладной от 15 мая 1941 г., если бы он даже был утвержден, ни при каких обстоятельствах до конца 1941 г. не мог быть реализован на практике» [271] .

Можно, конечно, приводить множество аргументов, с неопровержимостью свидетельствующих о том, что никакого плана о нанесении первыми удара по Германии не существовало и не могло существовать. Если речь идет о реальном плане, а не о каких-то скоропалительных соображениях. В конце концов, вся предвоенная стратегия Сталина была нацелена на то, чтобы выиграть время и лучше подготовиться к войне. К 1941 году наша страна явно не находилась в состоянии такой готовности. И Сталин понимал это лучше, чем кто-либо иной. Чем-чем, а авантюризмом вождь не страдал. Особенно в таких вопросах, как судьбы страны.

Но вопрос о превентивном ударе имеет еще одну плоскость измерения. Речь идет вообще о том, способен ли был Сталин принять политическое решение о нанесении такого удара, если бы страна была в полной мере готова к тому, чтобы сокрушить потенциального агрессора, а именно фашистскую Германию? Мне представляется, что из природы самой политической философии вождя органически вытекает вывод, что он не только был способен принять такое решение, но и непременно принял бы его при наличии необходимых благоприятных условий, и, главное, при полной уверенности в успешности и эффективности действий Советской Армии. Важнейшим и совершенно обязательным условием успешности и оправданности действий со стороны Советской России выступала внутренняя готовность страны – как с точки зрения экономических и научно-технических показателей, так и с точки зрения полной и безусловной готовности всех родов войск, всей системы транспорта, снабжения и т.д. Иными словами, если бы Советская Россия располагала всей этой суммой необходимых условий и предпосылок для успешного и победоносного сокрушения гитлеровской Германии, то для Сталина вопрос о превентивном ударе мог бы стать в качестве одного из возможных вариантов действий. Хотя и такое предположение более чем проблематично. Естественно, что серьезное историческое исследование едва ли вправе оперировать такими чисто гипотетическими вариантами возможных действий Сталина. Тем более что общая мировая ситуация к тому времени обрела такое содержание и такие черты, что подобный шаг со стороны Сталина был бы расценен подавляющим большинством мировой общественности в качестве правомерного и соответствующего требованиям момента действия.

В качестве своего рода итога размышлений и рассуждений относительно бредового плана превентивного удара, мне кажется, можно воспользоваться выводом того же В. Анфилова: «„новая версия“ войны является фальшивкой. Война Советского Союза против фашистской Германии, безусловно, была Великой Отечественной. Слишком дорого она нам стоила, чтобы кому-то было позволено искажать ее смысл» [272] .

В небольшом разделе, конечно, трудно, если вообще возможно, дать более или менее полную картину мер и шагов, предпринятых страной под руководством Сталина для подготовки к отражению агрессии, нависшей, как дамоклов меч, над Советской Россией со стороны фашистской Германии. С самого начала хочу определить свою принципиальную позицию: я полностью разделяю ставшую уже аксиомой мысль о том, что по ряду важнейших параметров советское государство оказалось неподготовленным к вызову, брошенному Гитлером. Мысль эта не столько аксиоматична, сколько подтверждена бесчисленным количеством фактов и примеров, которые невозможно отрицать, не порывая с принципом исторической правды. Ее признают как критики Сталина, так и подавляющее большинство его сторонников и поклонников. Лишь некоторые из наиболее рьяных (как бы сказали сейчас, упертых) апологетов вождя придерживаются позиции, согласно которой все, что было сделано Сталиным перед войной, было правильно и что сделано было буквально все возможное. Подобная позиция представляется мне ошибочной априори, ибо идеальной картины подготовки страны к отражению агрессии никто не может нарисовать даже при самом богатом воображении. Да и вообще, подготовка к большой войне относится к числу проблем, которые решить идеальным образом невозможно в силу природы самих этих проблем. Ибо не только трудно, но и практически невозможно предвидеть массу неожиданностей, и прежде всего со стороны противника, с которым приходится сталкиваться каждодневно в ходе большой войны.

Мне приходилось уже не раз подчеркивать, что главной целью Сталина был выигрыш времени. Но эта цель подчинялась главной задаче – устранить имеющиеся недостатки во всех сферах жизни страны – сугубо оборонной сфере, особенно в области производства новейших видов боевой техники и вооружений, военно-технической и производственной, экономической, в области обеспечения сырьевыми и продовольственными ресурсами, в плане подготовки кадров и специалистов различного профиля, прежде всего кадровых военных, в плане мобилизационной подготовки будущих бойцов и командиров, в сфере развития транспорта и возможно более быстрого перевода его в готовность в условиях войны. Можно перечислять много проблем, которые предстояло решить, причем в самом спешном, можно сказать, авральном порядке. Я уже не говорю о системе инженерно-технических мероприятий по созданию и оборудованию оборонительных и заградительных рубежей и укреплений, поскольку чуть позже я коснусь этого вопроса специально. С чисто военной точки зрения первостепенное значение имела разработка стратегических планов и планов мобилизационной готовности, которые составляли базу, на которой велась вся работа по практическому переводу страны на военные рельсы в случае войны. Хотя это сугубо специальные военные проблемы, на них также придется остановиться, ибо без их рассмотрения данная исключительно важная сфера деятельности Сталина оказалась бы вне поля зрения. Хочу сразу же оговориться, что все эти вопросы будут рассмотрены мной в конспективном ключе, поскольку сами по себе они весьма объемны и даже неохватны. Тем более, что по данной проблематике имеется весьма и весьма обширная, хотя и противоречивая литература, в которой этой стороне деятельности вождя уделяется большое внимание. Интересующийся читатель может обратиться к этой литературе. Я же лишь затрону наиболее существенные стороны этой проблемы, непосредственно относящиеся к данной сфере деятельности вождя. В основе моей позиции и выводов частично будут лежать уже достаточно аргументированные точки зрения, установившиеся в литературе о Сталине.

Если говорить в целом, то, повторяясь, следует констатировать, что Советская Россия оказалась в недостаточной мере подготовленной к началу войны. Сталин как высший руководитель, вне всяких сомнений, несет свою, и причем главную, долю ответственности за эту неполную готовность, а также за ряд весьма серьезных просчетов и ошибок, совершенных им самим или с его ведома другими, как накануне, так и в первые периоды войны. Нет ни оснований, ни смысла ни замалчивать или преуменьшать тяжесть этих ошибок, ни преувеличивать их. Они были велики и без всяких преувеличений! Поэтому следует блюсти меру и не нагнетать тучи и так над грозовым горизонтом. Вместе с тем, возлагая – и по праву – основную ответственность за провалы, просчеты и ошибки лично на Сталина, нельзя представлять дело таким образом, что все остальные, в особенности высшие военные руководители, не должны нести своей – и немалой – доли исторической ответственности за то, что страна не встретила войну в полной готовности, а в начальный ее период понесла тяжелейшие потери и поражения. Как нарком обороны Тимошенко, так и начальник Генштаба Жуков, равно как и другие высшие военные руководители центрального аппарата, а также военных округов, соединений и подразделений армии, авиации и флота, целая когорта политработников, численность которых также была весьма велика, – все они несут свою долю ответственности. Нельзя всю вину возлагать на одного человека, ибо тогда мы превращаем его из человека в некое подобие верховного божества.

Более или менее объективные авторы, пишущие о Сталине и его роли в войне, стремятся дать такие оценки и сделать такие выводы и заключения, которые могли бы вписаться в рамки исторической достоверности. Если так можно выразиться, война была не только тяжелейшим испытанием и в каком-то смысле пятном на облике Сталина как исторической фигуры, но и его звездным часом. И не только благодаря тому, что он оказался вождем победившей страны, но и благодаря своему огромному, почти неизмеримому личному вкладу в достижение этой победы. История, конечно, никогда не простит Сталину его ошибок и просчетов, связанных с войной. Но в не меньшей степени она никогда не забудет и его вклада в великую победу над гитлеровской Германией. То, что его имя навсегда ассоциировалось с победой, не служит оправданием его просчетов и ошибок. Эта истина одинаково правомерна и в обратном измерении. В этом и выражается внутренняя диалектическая взаимосвязь и взаимозависимость не только течения исторических процессов, но и деятельности исторически масштабных фигур.

Между тем, рьяные противники Сталина игнорируют эту взаимосвязь, обусловленную самой историей. Они видят в деятельности вождя только непрерывную цепь преступлений, просчетов, не поддающихся оправданию ошибок и заблуждений. Едва ли есть смысл подробно перечислять все их обвинения, выдвигаемые против Сталина. Но некоторые наиболее существенные, видимо, стоит упомянуть, чтобы соблюсти верность принципу объективности. Так, российские исследователи В. Рапопорт и Ю. Геллер, возлагая главную вину за все неудачи на Сталина и подчеркивая, что предвоенные репрессии против военных сыграли здесь, по их мнению, решающую роль, особый акцент делают на том, что по вине Сталина и высших военных руководителей Тимошенко и Жукова перед началом войны были допущены следующие преступные деяния: