Чтение онлайн

Чем же была вызвана эта в тех условиях экстраординарная мера? На мой взгляд, помимо мотивов внутриполитического порядка, важную, если не решающую, роль сыграли мотивы внешнеполитического плана. Международная обстановка была чрезвычайно напряженной, политический барометр однозначно показывал на приближение войны. Но оставались какие-то, пусть и довольно скромные, надежды на то, что удастся достигнуть какого-то компромиссного соглашения с Гитлером. В этом случае вождь мог выступать в качестве вполне легитимного главы правительства и вести переговоры на равных с лидером третьего рейха, которого, видимо, не совсем устраивало то, что все дела по регулированию советско-германских отношений он вел, скажем так, через посредника – в данном случае Молотова. Хотя, разумеется, последнее и решающее слово всегда оставалось за Сталиным. Я склонен думать, что это обстоятельство послужило одним из движущих рычагов, толкнувших Сталина к принятию данного решения.

Тем более, что в немецких кругах широко распространялись дезинформационные слухи, будто Гитлер готов пойти на компромисс с Советской Россией и что все упирается лишь в несговорчивость Москвы. Так, в справке для Риббентропа, датированной 14 – 19 июня 1941 г. и составленной на основании агентурных донесений, говорилось: «По-прежнему в дипломатическом корпусе распространяется и подробно обсуждается слух о том, что […] ожидается официальный визит в Германию главы русского государства. Этот слух особенно активно распространяется болгарской миссией. […] В посольстве США, в шведской и швейцарской миссиях можно услышать, что встреча имперского министра иностранных дел с Молотовым или фюрера со Сталиным не исключена. Такая встреча якобы будет означать не что иное, как последнюю германскую попытку оказать на Россию мощнейшее давление» [307] .

Трудно судить, насколько все эти обстоятельства принимались в расчет, когда Сталин решил стать главой советского правительства. По крайней мере, исключать гипотетическое воздействие этих соображений на данный акт едва ли правомерно. В конце концов, в такой сложной международной ситуации, а она явно грозила стать еще более сложной и тревожной, занятие Сталиным поста главы правительства явилось шагом вполне назревшим и вполне оправданным со всех точек зрения. Наступала новая полоса в жизни страны, и необходимо было привести в соответствие с реальностью роль и место Сталина в жизни Советской России.

Несомненный интерес представляют оценки занятия Сталиным поста главы правительства со стороны германского посла в Москве. Он в срочном порядке передал в Берлин две телеграммы. В первой из них содержалась ссылка на то, что мотивом замены Молотова могли стать недавние ошибки во внешней политике, которые привели к охлаждению сердечных германо-советских отношений, для создания и сохранения которых Сталин постоянно прилагал усилия, в то время как Молотов по собственной инициативе часто тратил время на упрямое обсуждение второстепенных вопросов. Шуленбург докладывал в Берлин: «Заняв должность председателя Совета Народных Комиссаров, то есть премьер-министра Советского Союза, Сталин берет на себя всю ответственность за действия правительства и во внутренних, и во внешних делах. Это положит конец противоестественному состоянию, когда положение Сталина как признанного и непререкаемого лидера народов Советского Союза не подкреплялось конституцией. Такая централизация всей власти в одних руках означает дальнейшее укрепление позиции Сталина, который, чувствуя серьезность нынешней ситуации, берет на себя всю полноту ответственности за судьбу Советского Союза. Я убежден, что Сталин сумеет использовать свое новое положение для того, чтобы принять личное участие в поддержании и развитии добрых отношений между Советским Союзом и Германией» [308] .

Посол Германии отмечал, что официальные представители Наркоминдела не давали внятного ответа на вопросы иностранных дипломатов, отмечая лишь то, что назначение Сталина председателем Совета Народных Комиссаров было величайшим историческим событием в жизни Советского Союза со времени его создания. «Нет никакого сомнения в том, что занятие Иосифом Сталиным поста председателя Совета Народных Комиссаров является событием необычайной важности, – подчеркивал со своей стороны посол. – Я не считаю верным, что это событие явилось результатом проблем внутренней политики, как это вначале утверждали здесь многие, особенно среди зарубежных корреспондентов. Я не знаю ни одной проблемы, которая относилась бы к внутренней ситуации в Советском Союзе и была столь серьезной, чтобы вызвать такой шаг со стороны Сталина. Я с большей уверенностью мог бы утверждать, что если Сталин решил занять высший государственный пост, то причины этому следует искать во внешней политике». Не без оснований на то Шуленбург заключал: «На мой взгляд, можно предполагать с большой вероятностью, что Сталин поставил перед собой в области внешней политики цель огромной важности, которую он надеется достичь личными усилиями. Я твердо верю, что в международной политике, которую он оценивает как серьезную, Сталин поставил перед собой цель уберечь Советский Союз от конфликта с Германией» [309] .

Вообще надо сказать, что некоторые западные биографы Сталина неизменно связывают его назначение на официальный советский пост главы правительства не только с расчетами, о которых выше докладывал в Берлин посол Шуленбург, но и с мотивами гораздо более серьезными. Об этом пишет, в частности, Р. Хингли: «Назначая себя премьер-министром, он, вне всяких сомнений, надеялся сплотить страну в период грозившего кризиса. Возможно, он также имел цель убедить Гитлера в том, что ревностный умиротворитель немцев обладает полным контролем над советской политикой. Подобно другим сталинским мерам этого периода, занятие поста премьера было, возможно, нацелено на то, чтобы избежать опасности возникновения войны из-за возможной ошибочной оценки со стороны Гитлера подлинно мирных намерений Кремля. То, что германский диктатор был устремлен к войне вне зависимости от советских намерений, в это Сталин едва ли мог поверить» [310] .

Объективный анализ сложившейся к тому времени ситуации дает основание сделать вывод, что сосредоточение в одних руках высшей партийной и государственной власти (пост председателя Президиума Верховного Совета СССР формально, но не по существу являлся высшим официальным постом в Советском Союзе) было не спонтанным решением, вызванным стремлением как-то уладить советско-германские отношения с помощью личных контактов. Сталин едва ли был настолько наивен, чтобы полагать, что таким способом ему удастся оттянуть наступление войны. Повторяясь, еще раз подчеркну: он был глубоко убежден в неотвратимости вооруженного противостояния между двумя странами. И избежать его какими-то сугубо дипломатическими и иными мерами было невозможно, поскольку не только военные приготовления третьего рейха на границах с Советской Россией, но и многие другие факты однозначно говорили о том, что предотвратить неминуемое было практически невозможно. Конечно, он не знал о существовании плана «Барбаросса», о чем безответственно пишут некоторые российские публицисты, а порой и специалисты, ссылаясь на донесения разведки. Но выше я уже показал, что поступавшие агентурные и иные данные не могли дать полной и четкой картины того, что планирует Гитлер. Противоречивые, а порой и отрывочные сообщения не могли служить базой для твердых и однозначных выводов.

Позволю себе сослаться на свидетельство Г.К. Жукова, который писал: «С первых послевоенных лет и по настоящее время кое-где в печати бытует версия о том, что накануне войны нам якобы был известен план „Барбаросса“, направление главных ударов, ширина фронта развертывания немецких войск, их количество и оснащенность. При этом ссылаются на известных советских разведчиков – Рихарда Зорге, а также многих других лиц из Швейцарии, Англии и ряда других стран, которые якобы заранее сообщили эти сведения. Однако будто бы наше политическое и военное руководство не только не вникло в суть этих сообщений, но и отвергло их.

Позволю со всей ответственностью заявить, что это чистый вымысел. Никакими подобными данными, насколько мне известно, ни Советское правительство, ни нарком обороны, ни Генеральный штаб не располагали» [311] .

Видимо, такими данными располагают безответственные писаки, которым нет дела до фактов, главное – доказать преступную вину Сталина и высшего советского военного руководства накануне войны. На протяжении многих десятилетий в средствах массовой информации, особенно на телевидении, усиленно пропагандируется версия, что Сталин совершил преступную ошибку, не поверив донесениям Зорге. А чтобы скрыть свою ошибку, запретил произвести обмен Зорге на арестованных в СССР японских агентов. Под этой версией, кроме правдоподобия, не имеется реальных оснований. В серьезной научной литературе азбучной истиной является мысль о том, что донесения Зорге были противоречивы, в них содержалась информация, которая не могла быть достоверно принята на веру. К тому же, аналогичные донесения аналогичного рода поступали из других источников. Обилие такой противоречивой информации – свидетельство как раз не блестящей работы разведки, ибо высшее руководство вольно или невольно вводилось в заблуждение и не могло прочно опираться на достоверные факты. Что касается Зорге, то его судьба сложилась трагично, и до сих пор не ясны обстоятельства так называемого предложения об обмене. По крайней мере, мне представляется крайне сомнительной идея о том, что Сталин якобы испытывал боязнь перед разоблачением его ошибок со стороны Зорге. К тому же, надо добавить, что в ходе чистки Главного разведывательного управления Зорге получил предписание вернуться в Союз, но он проигнорировал это указание. Видимо, это обстоятельство также сослужило свою трагическую роль в его судьбе. Словом, в этом деле не все так просто, как кому-то может показаться. И при оценке всех обстоятельств, имеющих отношение к этому делу, надо брать в расчет не отдельные факты, а всю их совокупность и сложное переплетение. Но это – всего лишь небольшая ремарка, имеющая непосредственное отношение к теме.

Читатель может поставить вопрос: что же это получается – с одной стороны, Сталин был уверен в неизбежности войны с Гитлером, с другой стороны – отдает распоряжения, смысл которых состоял в том, чтобы не дать немцам повода для начала войны, не спровоцировать их на военную акцию? Действительно, противоречие здесь налицо. Однако следует смотреть на вещи более широким взглядом и учитывать все реальности тогдашней обстановки. Во-первых, Сталину нужно было выиграть хотя бы месяц, чтобы оттянуть нападение Гитлера на целый год, а это и была главная цель Сталина. Во-вторых, тот факт, что Гитлер шел на колоссальный риск, начиная войну на два фронта, понуждал Сталина к мыслям о том, что фюрер все-таки не решится на столь безрассудный шаг, помня суровые исторические уроки, из которых немцы в конце концов должны были извлечь хоть какие-то выводы. Здесь Сталин допускал явную ошибку, предав забвению весь авантюристический стиль политики Гитлера, явно переоценив его стратегические и вообще интеллектуальные способности. Однако все это не может служить основанием для выводов такого рода, которые сделал Хрущев: «Он стоял уже перед Гитлером, как кролик перед удавом, был парализован в своих действиях… Повторяю, что в моральном отношении Сталин был просто парализован неизбежностью войны. Он, видимо, считал, что война приведет к неизбежному поражению СССР» [312] .

Скорее всего, не Сталин, а Хрущев был обуян пораженческими настроениями. Сталин же верил в силу Советского Союза и его армии, верил в неисчерпаемый потенциал народов нашей страны. Он только знал, что не все необходимое было сделано для более основательной и всесторонней подготовки к войне со столь коварным, опытным и сильным противником. Именно стремлением выиграть время и одновременно выявить реакцию фашистских правителей было продиктовано печально известное Заявление ТАСС от 13 июня 1941 г. Вот наиболее существенные моменты из этого заявления.