Чтение онлайн

В центре внимания идеологических комиссий был прежде всего основной вопрос, от которого во многом зависел не только фасад, но и фундамент государства: должна ли культура служить «высоким партийным идеалам», другими словами, быть на службе партии, или же перед ней стоит задача объективного и бесстрастного поиска истины, любым путем добыть и открыть правду народу. Культурно-политические события 1953-1957 гг. и 1958-1964 гг., значительные сдвиги в общественном дознании указывали на то, что, наряду с поляризацией между «верхами» и «низами», на высших этажах власти также не было единства в непринципиальных идеологических подходах. Это давало, в пределах образующихся противоречий, определенную свободу действий в принятии конкретных практических решений по вопросам культуры. Отсюда и превратные представления, что по отдельным фактам можно судить об этом времени как о времени «оттепели». На деле же это означало лишь то, что шел поиск, во-первых, новых форм управления и контроля, ослабленных в 1956-1957-х гг., а, во-вторых, идеологической платформы, которая концентрировалась вокруг вышеназванного главного вопроса: о целях и задачах культуры. Именно на заседаниях идеологической комиссии речь шла о том, что является «полезным» или «вредным» для страны «в условиях культурной и политической открытости вредным влияниям буржуазной среды». Образовавшийся разрыв между привычными мерами охранительства, запретами, окриками и очернительными кампаниями и реальной культурно-политической ситуацией, динамичное развитие которой невозможно было предсказать и отрегулировать старыми методами, свидетельствовал о явном кризисе системы. Затянувшийся диалог между консерваторами и либералами закончился победой приверженцев догматических подходов, что было закреплено на июньском пленуме 1963 г.

В качестве инструмента, который мог позволить выйти из кризиса, снова рассматривались резервные возможности репрессивных органов, усиление роли и расширение функций которых произошли в соответствии с постановлением Президиума ЦК КПСС и СМ СССР № 134-46 от 5 февраля 1960 г. «О внесении изменений в структуру КГБ при СМ СССР и его органов на местах и сокращении штатной численности». По новому штатному расписанию идеологией занималось 2-е Главное управление (контрразведка). Это продолжалось до 1967 г., когда в связи с изменениями в политической системе руководства страной «борьба с идеологической диверсией» была вновь выделена в специальное 5-е управление, так хорошо известное в среде советской интеллигенции [805] . Можно с уверенностью сказать, что именно в этот период КГБ совместно с соответствующими отделами и комиссией ЦК осуществляли политическую цензуру, разворачивали борьбу против отдельных направлений в литературе и искусстве и представляющих их писателей, художников и др. О конкретных «оперативных» действиях и разработках свидетельствуют многочисленные репрессии, известную роль в которых играл Главлит. Одновременно Главлит информировал и сигнализировал ЦК и КГБ обо всех случаях нарушения их распоряжений или антисоветских выступлений, ставших известными цензуре из своих источников. Таким образом замыкалась эта треугольная фигура управления обществом.

Так, 6 июля 1960 г. КГБ информировал ЦК об антисоветской деятельности в Москве и Ленинграде, где «существовали группы лиц, увлекающихся абстрактной живописью и так называемым левым направлением в поэзии, в кругу которых высказываются пессимистические и антисоветские настроения». Сообщалось, что «некоторые из них установили связь с представителями капиталистических стран и пытаются использовать ее во враждебных Советскому Союзу целях». Вот только несколько характеристик, которые давались в этой связи: «Гинзбург А.А., 1936 года рождения, еврей, беспартийный, со средним образованием, без определенных занятий, автор идеологически вредных, упадочных стихотворений. Среди своего окружения ведет антисоветские разговоры, стремится часть имеющихся у него стихотворений, а также картин так называемых левых художников передать за границу, усиленно ищет знакомства с иностранцами, занимается жульничеством и подделкой документов, под его руководством выпускается печатаемый на машинке нелегальный журнал “Синтаксис”, в котором помещаются идеологически вредные и антисоветские произведения. Некоторые близкие Гинзбурга высказывают изменнические настроения, возводят клевету на советский строй и руководителей партии и Советского правительства.

Успенский (литературный псевдоним Косицкий) К.В., 1915 г. рождения, член Союза писателей СССР, проживает в Ленинграде, за антипартийные высказывания в 1944 г. исключен из КПСС. Среди своего окружения систематически ведет злобные антисоветские разговоры, клевещет на политический строй в СССР, поддерживает преступные связи с иностранцами, по его выражениям, “…Советская власть поедает сама себя, она обречена на гибель… вы живете в полицейском государстве…, социализм построен руками заключенных…, Америка оказывает сдерживающее действие на наших фашистов…, советский режим опрокинул нас в допугачевские времена…” Враждебные взгляды Успенский навязывает собеседникам, склоняет их на свою сторону, у себя на квартире хранит антисоветскую литературу, полученную им из-за кордона. В ходе проверок материалов на Гинзбурга и Успенского установлено, что они поддерживали между собой связь на почве неприязни к советскому строю. В целях пресечения враждебной деятельности Успенского и Гинзбурга имеется в виду провести следствие и привлечь их к уголовной ответственности. В отношении остальных участников этих групп намечается провести профилактические мероприятия с привлечением широкой общественности из числа писателей, художников и другой интеллигенции, придав широкой гласности имеющиеся материалы на этих лиц» [806] .

Несмотря на все увеличивающийся поток дисциплинарных мероприятий, проводимых «треугольником», в 1960 г. произошел определенный перелом в установившемся соотношении и понимании границ возможностей творчества. В письме председателя КГБ

А. Шелепина Н.С. Хрущеву в связи с предстоящим 17 июля 1960 г. приемом интеллигенции на госдаче «Семеновское» он информировал о настроениях советской интеллигенции и ее реакции на проводимые партией и правительством мероприятия. Как отмечается в письме, «подавляющее большинство интеллигенции одобряет политику, проводимую Коммунистической партией и Советским правительством, высоко оценивает успехи нашего государства в миролюбивой внешней политике, достижения социалистической экономики, а также меры, направленные на дальнейшее развитие социалистической демократии и улучшение материального благосостояния советских людей». Для демонстрации этого были приведены высказывания тех, которые еще в недавнем пошлом отличались известным недоверием к проводимым мероприятиям, «заблуждались» в своих политических выводах («артист Большого театра Чудновский, кинорежиссер Кармен, поэты Кирсанов и Безыменский, в отличие от таких, как Паустовский и сатирик Ландау») [807] .

В это время театр, который постепенно выходил из «межвременной спячки» после известных разгромов театрального мира второй половины 1940 – начала 1950-х гг., переживал период творческого и интеллектуального расцвета. Знамением времени стала посмертная реабилитация, позволившая вернуть удостоенных этой запоздалой милости государства в историю искусства, в том числе и театрального. «Старики» свободно вспоминали театральные потрясения своей молодости, «молодежь» заново открывала своих соотечественников – новаторов не только советской, но и мировой театральной культуры. И, прежде всего, все, что было связано с творческой школой В. Мейерхольда, М. Чехова и других. Сквозь щели в «железном занавесе» в СССР стали «просачиваться» зарубежные сценические коллективы, для которых отринутые победившей классической школой Станиславского имена являли собой эталоны режиссерского мастерства. Постепенно под этим воздействием советский театр стал делаться разнообразным. И в смысле репертуара, и с точки зрения художественно-постановочных решений.

Решительным прорывом к новому сценическому реализму стало открытие театра-студии «Современник» в Москве. В Ленинграде в 1956 гг. А. Товстоногов начинает создавать новый театр, открытием которого явилась постановка в 1959 г. спектакля «Идиот» по Ф.М. Достоевскому с И. Смоктуновским в главной роли. В Москве В. Плучек и С. Юткевич, возрождая традиции Мейерхольда, ставят «Клопа» В. Маяковского. В этих условиях театр становится объектом пристального внимания властных органов. КГБ ищет удобоваримые формы контроля и воздействия на один из наиболее абстрактных видов искусства, в котором текст и конечный результат творчества – спектакль – отдалены друг от друга на расстояние, вмещающее в себя замысел режиссера, актерское мастерство, интерпретацию, мимику, жесты и многие другие составляющие. Новые реалии КГБ охарактеризовал как «групповщину среди драматургов»: «вокруг Арбузова и в меньшей мере Розова сложилась группа драматургов: Штейн, Зорин, Шток, Шатров, Аграненко, Володин и др., которые сплочены на нездоровой основе “борьбы” с драматургией “сталинского режима”, с так называемыми “правоверными лакировщиками”, к числу которых эта группа относит таких советских драматургов, как Корнейчук, Погодин, Софронов, Вирта, Мдивани и др.». Однако главное место оппозиционера, по мнению КГБ, занял приверженец названной группы драматургов главный режиссер театра «Современник» О. Ефремов, поставивший недавно идейно порочную пьесу «Голый король». Ефремов так определял роль театра в условиях своеобразной социалистической гласности: «Нам говорят: “Дела у нас в стране идут хорошо”. А мы со сцены должны нести подтекст: “Ой ли?”»

В качестве оплота абстракционизма был назван поселок Лионозово, под Москвой, в котором проживал художник-абстракционист О. Рабин и его единомышленники, которых посещали иностранцы и известные советские литераторы: И. Эренбург, Б. Слуцкий, Л. Мартынов. Однако одним из главных проявлений вольнодумства, по мнению КГБ, являлось постоянное дискутирование в творческой среде вопроса о политической цензуре, в частности о роли редакторов и их низкой квалификации. «Многие возмущаются раздутыми штатами редакций и журналов. Писатель Федин говорит, например, что было хорошее время, когда на одного редактора приходилось 20-30 авторов, а сейчас на каждого писателя по 10 редакторов и по 10 человек из подсобного аппарата, а среди редакторов наблюдается взяточничество, стремление к наживе за счет гонорара за редактируемое произведение. По мнению писателя Привалова, «легион редакторов паразитирует на теле нашей литературы. Дело это нужно упорядочить и перестроить так, чтобы оно не тормозило, а помогало общеписательскому делу». Такие же мнения существовали в театральной и кинематографической среде [808] .

Помимо доносительства и различного рода дисциплинарных мер, применяемых для подавления любого инакомыслия или отступления от инструкций сверху, ЦК партии совместно с КГБ осуществлял прямое цензурирование. Так, в ЦК был рассмотрен вопрос по поводу выхода в свет в Калужском книжном издательстве литературно-художественного сборника «Тарусские страницы» под редакцией К. Паустовского, В. Кобликова, Н. Оттена, Н. Панченко, А. Штейнберга. Принятое решение было по существу прямым цензурным распоряжением о запрете распространения и изъятии всех имеющихся экземпляров из оборота. В записке Отдела культуры, науки и школ ЦК КПСС по РСФСР (Е. Чехарин) и Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС (Е. Лигачев) к проекту постановления Бюро ЦК КПСС от 1 февраля 1962 г. говорилось, что многие литературные произведения написаны на низком идейном и художественном уровне и ранее уже отвергались центральными издательствами как непригодные. Имелись в виду повести Б. Окуджавы «Будь здоров, школяр», В. Максимова «Мы обживали землю», рассказы Ю. Казакова, поэма В. Корнилова «Шофер», стихотворение Н. Заболоцкого «Прохожий», которые «пропитаны неверием в человека, изображают советских людей ущербными, показывают нашу действительность в искаженном виде; для этих произведений характерно натуралистическое копирование фактов, смакование некоторых теневых сторон нашей жизни». Вместе с тем положительно оценивалось творчество М. Цветаевой, И. Бунина, В. Мейерхольда.

Записка была составлена в стиле и манере разбора произведений цензоров Главлита, но последовавшие санкции были значительно серьезней, чем просто изъятие и уничтожение тиража: решением бюро Калужского обкома от 9 января 1962 г. за выпуск этой книги директору издательства Сладкову был объявлен выговор, а главному редактору Левите – строгий выговор. 30 января бюро обкома изменило свое решение: «за потерю политической бдительности и партийной принципиальности, помещение в сборнике «Тарусские страницы» идейно вредных произведений» директору издательства был объявлен строгий выговор с занесением в учетную карточку, а главный редактор был снят с работы, и ему был вынесен выговор с занесением в учетную карточку. Этим же решением было обращено внимание заведующего Отделом пропаганды и агитации местного обкома КПСС Ананьева на отсутствие должного контроля за работой издательства, отмечена ошибка секретаря обкома Сургакова, давшего разрешение на выпуск сборника. В назидание местным издательствам, искушаемым столичными знаменитостями в надежде обойти «цензурные рогатки» на региональном уровне, было принято постановление «Об ошибке Калужского книжного издательства» [809] . Фактически центральный партийный аппарат взял на себя функцию последующего контроля, которую выполнял Главлит, усилив дисциплинарный и устрашающий эффект использованием возможностей.

Примером «двойной» предварительной цензуры по схеме – «Главлит – ЦК КПСС – Главлит» – может служить подготовка к печати в журнале «Новый мир» (1963, № 2) второй части пятой книги И. Эренбурга «Люди, годы, жизнь». В записке Отдела культуры ЦК КПСС приводилось мнение Главлита СССР, что эта часть мемуаров, посвященная событиям 1943-1944 гг., не может быть опубликована в представленном виде, в связи с чем Главлит просит ЦК взять на себя рассмотрение этой рукописи. В заключении Отдела культуры (А. Романов, Д. Поликарпов, А. Галанов) говорилось, что автор слишком много внимания уделяет отрицательным явлениям и тенденциям общественной жизни страны, следствиям культа личности Сталина. По их мнению, И. Эренбург будто бы неоднократно намекал, что под влиянием культа личности советское общество в годы войны якобы начало обнаруживать признаки социального перерождения, «возвращения к дореволюционному прошлому» (новое законодательстве о браке, раздельном обучении школьников, введение формы для дипломатов, юристов, железнодорожников и т. д.). Но главной ошибкой, по мнению партийных цензоров, являлось его утверждение, что в атмосфере военных побед проявились тенденции отхода от принципов пролетарского интернационализма, стал насаждаться великодержавный шовинизм, получили поддержку антисемитские настроения. Для подтверждения этих странных умозаключений И. Эренбург делал ссылки на А.С. Щербакова, приводил его слова (например, такие: «Фронтовикам Бородино теперь ближе, чем Парижская коммуна»), выдавая его за одного из организаторов шовинистической кампании. Вспоминал о неправильном отношении к некоторым писателям, журналистам, дипломатам (В. Лидину, Е. Шварцу, К. Уманскому, Д. Ортенбергу и др.). Считалось, что И. Эренбург «раздувал» «еврейский вопрос», намекая, что лица еврейской национальности подвергались гонениям по обе стороны фронта. С ними зверски расправлялись фашисты в оккупированных областях (автор приводил много таких фактов, называя точные цифры жертв). Но с ними обращались несправедливо и в советском тылу: писателей травили в печати, журналистов и дипломатов не жаловали на работе, самому Эренбургу запрещали писать о боевых делах евреев – воинов Красной Армии…