Чтение онлайн

В своих "Письмах к противнику" Герцен в конце 1864 г. писал в "Колоколе": "Что, Чернышевский отрекся от своих убеждений? Нет, он ушел на каторгу с святой нераскаянностью". А через два года в конце 1866 г., Герцен в статье "Порядок торжествует" писал в "Колоколе":

"Первые представители социальных идей в Петербурге были Петрашевцы. Их даже судили как "Фурьеристов". За ними является сильная личность Чернышевского. Он не принадлежал исключительно ни к одной социальной доктрине, но имел глубокий социальный смысл и глубокую критику современно существующих порядков. Стоя один, выше всех головой, середь петербургского брожения вопросов и сил, середь застарелых пороков и начинающихся угрызений совести, середь молодого желания иначе жить, вырваться из обычной грязи и неправды, Чернышевский решился схватиться за руль, пытаясь указать жаждавшим и стремившимся - что им делать. Его среда была городская, университетская, среди развитой скорби, сознательного недовольства и негодованья; она состояла исключительно из работников умственного движения, из пролетариата интеллигенции, из "способностей". Чернышевский, Михайлов и их друзья, первые в России звали не только труженика, съедаемого капиталом, но и труженицу, съедаемую семьей, к иной жизни. Они звали женщину к освобождению работой от вечной опеки, от унизительного несовершеннолетия, от жизни на содержании - ив этом одна из величайших заслуг их.

Пропаганда Чернышевского была ответом на настоящие страдания, слово утешения и надежды гибнувшим в суровых тисках жизни. Она им указывала выход. Она дала тон литературе и провела черту между в самом деле юной Россией - и прикидывавшеюся такою Россией, немного либеральной, слегка бюрократической и слегка крепостнической. Идеалы ее были в совокупном труде, в устройстве мастерской, а не в тощей палате, в которой бы Собакевичи и Ноздревы разыгрывали "дворян в мещанстве" - и помещиков в оппозиции.

Огромный успех социальных учений между молодым поколением, школа вызванная ими, нашедшая себе не только литературные отголоски и органы, но начала практического приложения и исполнения - имеют историческое значение".

Чернышевский был не только замечательный публицист, но и выдающийся литературный критик. Он раньше других заявил о мировом значении русской литературы. "Каково бы ни было достоинство произведений Пушкина, Грибоедова, Лермонтова и современных нам писателей, писал он еще в начале 50-х гг., - но они еще милее для нас, как залог будущих торжеств нашего народа на поприще искусства, просвещения и гуманности". (Собр. соч. т. 1, стр. 3191).

Чернышевский высоко ценил талант Тургенева. Он первый раскрыл в творчестве Л. Н. Толстого его "глубокий реализм, умение отразить всю полноту человеческих переживаний". Именно Чернышевский первый предсказал блестящее литературное будущее Толстому.

Один из товарищей детства и отрочества Александра II - известный писатель А. К. Толстой - зимой 1864-1865 г. во время охоты, стоя рядом с царем, решил воспользоваться случаем и замолвить слово за осужденного Чернышевского, которого он знал лично. На вопрос Александра II, что делается в литературе и не написал ли он, Толстой, что-либо новое, писатель ответил: "Русская литература надела траур по поводу несправедливого осуждения Чернышевского"...

Александр II не дал ему кончить фразу: "Прошу тебя, Толстой, никогда не напоминать мне о Чернышевском", - проговорил он недовольно и затем, отвернувшись в сторону, дал понять, что беседа кончена.

2 декабря 1871 г. начальство каторжной тюрьмы в которой содержался Чернышевский получило следующее предписание:

"Важность преступлений, совершенных Чернышевским, и значение которым пользуется он в среде сочувствующих ему поклонников, вызывают со стороны правительства особые меры для отстранения ему возможности побега и отклонения его вредного влияния на общество. В этих видах, для поселения Чернышевского, по случаю окончания определенного ему срока каторжных работ, назначается отдаленное и уединенное место Якутской области, именно город Вилюйск, в котором Чернышевский должен помещаться в том здании, где раньше его помещались важные преступники".

В казенной повозке, под конвоем двух жандармов и офицера, Чернышевский в сибирский лютый мороз, доходивший до 50 градусов, был отправлен в Вилюйск. Он проехал раньше больше 1.000 верст до Иркутска и затем 710 верст от Иркутска до Вилюйска. Путь лежал по мерзлым, занесенным снежными сугробами сибирским дорогам. На остановках у нищего якутского населения нельзя было достать даже корки хлеба. Чернышевский прибыл в Вилюйск в январе 1872 г. и был помещен в лучшем здании города - в тюрьме. Тюрьма в то время пустовала - ни одна душа не вышла ему навстречу. Сам он в письмах к родным писал: "Что такое Вилюйск? Это город только по названию. В действительности это даже не село, даже не деревня - это нечто такое пустынное и мелкое, чему подобного в России нет".

В этой пустыне Вилюйск, по словам Чернышевского, представлялся настоящим оазисом. Этот "оазис" был совершенно отрезан от всего культурного мира. Почта приходила туда раз в два месяца. Ближайший рынок - Якутск - находился в 710 верстах оттуда, и товары привозились только раз в год. Достать стакан или тарелку или кусок мыла было нельзя. Условия питания были самые тяжелые. Мясом запасались там раз в год. Чтобы не заболеть, Чернышевский совершенно отказался от такого "свежего" мяса и питался исключительно хлебом, кашей и чаем. Ближайшего доктора можно было найти только - в Якутске. Климат в этих местах сносен только при самых жестоких морозах. В остальное время воздух пропитан болотными испарениями, гибельными для непривычных людей.

Поселившись в "лучшем доме" Вилюйска, Чернышевский перестал ждать смягчения своей участи. Он пришел к заключению, что правительство решило похоронить его заживо, отрезать от всего культурного мира. Всю свою энергию мысли и напряжение воли он сосредоточил на одной цели: сохранить свое духовное "я" и не дать ему погибнуть в глухой сибирской тайге. Может быть, голос его когда-нибудь еще зазвучит, и поэтому надо во что бы то ни стало сохранить себя для того времени. Он зарылся в книги и продолжал по целым ночам писать. Утром рвал все написанное на мелкие клочки, ибо он вечно боялся обыска и не хотел, чтобы какой-нибудь жандарм рылся в его бумагах. Надеяться на то, что написанное когда-нибудь увидит свет, он не мог. Цензура строго запретила русской печати даже упоминать его имя. Днем и ночью два стражника охраняли его дом.

Летом 1874 г. правительство попыталось склонить Чернышевского, чтобы он подал царю просьбу о помиловании. Генерал-губернатор Восточной Сибири направил в Вилюйск (место ссылки Чернышевского) своего адъютанта полковника Винникова для переговоров с Чернышевским. Винников явился к Чернышевскому в острог и, поздоровавшись с ним, передал ему предложение подать царю прошение о помиловании. Чернышевский сказал:

"В чем же я должен просить помилования?... Мне кажется, что я сослан только потому, что моя голова и голова шефа жандармов Шувалова устроены на разный манер, а об этом разве можно просить помилования?"

Лишь в 1883 г. царь Александр III разрешил Чернышевскому вернуться из Сибири и поселиться под строгим надзором полиции сначала в Астрахани, а потом в его родном Саратове.

IV

Влияние Чернышевского на современников было громадно. "Имя Чернышевского, - писал знаменитый историк Н. И. Костомаров, - продолжало служить знаменем развивавшейся в России революционной пропаганды.

Никто в России не имел такого огромного влияния в области революционных идей на молодежь, как Чернышевский".

Коммунистические историки объявили Чернышевского "предшественником Ленина и русских большевиков", но это явная неправда. Чернышевский, действительно, относился с презрением к либералам. Это презрение вызывалось у него тем, что тогдашние либералы не понимали или не хотели понять, что все на свете требует силы для своего осуществления. "Дурное и хорошее, писал он, одинаково ничтожно, когда бессильно". Он едко смеялся над прусскими либералами, наивно ожидавшими, что желательные для них конституционные гарантии упадут с неба. Но либералы 50-х годов прошлого столетия не были похожи на русских либералов 20-го столетия, членов "Союза Освобождения" и Конституционно-Демократической партии, против которых воевал Ленин.