Чтение онлайн

Именно против этой современности Эвола резко выступал с юных лет и даже метафорически сравнивал ее с метафизическим «злом». Как человек своего времени, он испытывал решающее воздействие современности, но боролся с ней (и соответствующими чертами собственной личности), видя в этом оправдание своего неприятия к евреям.

Мы завершаем раздел о Вейнингере ремаркой крупного сексолога Вильгельма Штекеля, который писал о нем следующее: «Итак, не следует осуждать гениальность, даже когда она демонстрирует патологические свойства, ведь лучше отдать предпочтение болезненному гению, нежели здоровой инертности». [34]

О влиянии идей Фихте (Эвола неоднократно приводит отрывки из его «Нравоучения»), Оскара Уайльда и Габриеле д’Аннунцио можно упомянуть лишь мимоходом. Более пристальное внимание следует уделить Платону, Ницше, Шпенглеру и Гюставу Лебону.

Сначала позволим себе обратиться к Платону, на которого в своих философских работах, а также в эссе «Самозащита», Эвола ссылается. Его диалог «Государство» является важнейшим политическим трудом Запада. Нужно отметить, что Платон говорит в нем о свободе, образовании, равенстве [35] и о тех, кто «всегда склоняют головы к земле, словно скот. За пиршественными столами они объедаются, жиреют и совокупляются. Дабы заполучить все это, они бодаются железными рогами и лягаются копытами, убивая друг друга. Они ненасытны, ибо не питают ничем подлинным истинную и добродетельную составляющую своей сущности». [36] Антидемократическая традиция, к каковой принадлежал Эвола, немыслима без Платона. [37]

Затем мы обращаемся к Ницше, «землетрясению эпохи», как назвал его Готфрид Бенн. Даже при поверхностном изучении нельзя не заметить сходство Эволы с данным мыслителем. Явными признаками этого являются, с одной стороны, борьба против христианства, буржуазии и господствующих моральных предрассудков, с другой – склонность ко всему грандиозному, к тому, что превосходит человека, к жестокости и безразличию к самому себе, и все это выражено язвительным, не допускающим никаких уступок языком. В качестве доказательства мы вновь предлагаем некоторые отрывки, первым из которых будет цитата из книги Ницше «По ту сторону добра и зла» (раздел 9: «Что благородно?»):

«Всякое величие типа «человек» было до сих пор – и будет таковым всегда – делом аристократического общества, того общества, которое верит в длинную шкалу рангов и ценностных различий между людьми… Без пафоса дистанции, развивающегося из воплощенных различий между сословиями, из привычки правящей касты смотреть испытующе и свысока на подчиненных, кои являются ее орудиями… иной, более таинственный пафос мог бы также не развиться – стремление к увеличению дистанции в самой душе, образование еще более возвышенных, более редкостных, более отдаленных, более напряженных и исчерпывающих состояний; словом, не могло бы иметь место именно величие типа «человек», непрерывное «самопреодоление человека», если употреблять нравственную формулу в сверхнравственном смысле…» [38]

«В хорошей и здоровой аристократии существенно то, что она ощущает себя не функцией (монархии или общества), а их смыслом и высшим оправданием – поэтому она с чистой совестью принимает жертвы огромного количества людей, которые должны угнетаться ради нее и быть принижены до степени людей неполноценных, превращены в рабов и орудия. Ее фундаментальная вера должна заключаться в том, что общество существует не для общества, но лишь как основание и помост, на коем избранные существа будут способны выполнить свою высшую задачу и, в целом, возвыситься до высшего бытия». [39]

«Обозревая множество утонченных и грубых моральных качеств, господствовавших или до сих пор господствующих на земле, я обнаруживал определенное совместное повторение и взаимную связь тех и других – пока предо мной не проявились два основных нравственных типа и одно главное различие между ними. Даже в рамках одного человека, одной души есть мораль господ и мораль рабов – спешу добавить, что во всех высших и разнородных культурах очевидны попытки их примирения, еще более часто можно наблюдать их смешение и взаимное непонимание при нахождении в непосредственной близости… Когда именно правители определяют понятие «хорошего», то возвышенные, умиротворенные состояния души являют собой отличительные черты ранга. Человек благородный отделяет от себя тех, кто выражает собой нечто противоположное таким возвышенным горделивым состояниям: он презирает этих существ. Следует заметить, что в морали первого типа антитеза «хорошего» и «плохого» означает то же самое, что противопоставление «благородного» и «презренного» – антитеза «добрый» и «злой» имеет иное происхождение. Презирают людей собачьей породы – трусливого, робкого, мелочного, думающего только о выгоде, а также недоверчивого, с его ограниченностью, унижающегося, сносящего дурное обхождение, раболепного льстеца, но прежде всего лжеца: все аристократы убеждены в лживости простого народа. «Мы, правдивые!» – так говорила о себе знать в Древней Греции… Человек благородного типа чувствует себя мерилом ценностей, ему не требуется одобрение… Такая мораль есть самопрославление. На первом плане мы видим ощущение полноты, бьющей через край силы, счастье высокого напряжения, осознание богатства, готового отдавать и дарить: знатный человек помогает неудачнику, но не из жалости, точнее, не только из жалости, а больше из побуждения, вызванного избытком силы. Благородный человек чтит в себе могущественного человека, и, кроме того, человека, властвующего над самим собой, понимающего как говорить и как безмолвствовать, охотно проявляющего суровость и строгость по отношению к себе и уважающего все суровое и строгое… вера в самого себя, гордость самим собой, глубокая враждебность и ирония к «бескорыстности», несомненно, так же принадлежат к морали знатных, как умеренное презрение и осмотрительность по отношению к состраданию и «сердечной теплоте». – Именно сильные умеют чтить, это их искусство, их создание. Глубокое уважение к старости и традиционным… верованиям и предрассудкам, защищающим предков и выступающим против потомков, характерно для морали сильных; и напротив, когда сторонники «современных идей» почти инстинктивно верят в «прогресс» и «будущее», демонстрируя утрату уважения к древности, это в достаточной степени свидетельствует о неблагородном происхождении таких взглядов». [40]

«Мы, люди иной веры – мы, для кого демократическое движение суть не только форма упадка политической организации, но и форма упадка человека, то есть его измельчание, когда он превращается в посредственность и утрачивает собственные ценности – на что нам возлагать свои надежды? – На новых философов, у нас нет другого выбора; на сильных духом и достаточно незаурядных, чтобы осуществить переоценку вещей и опрокинуть «вечные ценности»… чтобы положить конец тому ужасающему господству случайности и неразумия, которое до сих пор называли «историей», – неразумие «большинства» есть лишь ее последняя форма: для этого когда-нибудь понадобится новый род философов и повелителей, перед лицом которых, возможно, покажутся бледными и незначительными все те скрытые, грозные и благосклонные умы, что существовали на земле доныне. Образы таких вождей предстают перед нами» (раздел 5: «К естественной истории морали»). [41]

Из «Человеческого, слишком человеческого» (книга 1, афоризм 451, «Правосудие как партийная приманка»): «Требование равенства прав, за которое ратуют социалисты из угнетенной касты, проистекает отнюдь не из справедливости, а из алчности. – Когда животному раз за разом показывают кровавые куски мяса, а затем прячут, то оно, в конце концов, начинает реветь: вы полагаете, будто этот рев и есть справедливость?» [42]

Относительно презрения Эволы к «всеобщему равенству»: «Неравенство прав является предпосылкой самого существования каких-либо прав. Ничего дурного нет в неравных правах, неоправданно притязание на равные права… Что есть зло? ‹…› Все, что происходит из слабости, зависти и мести» [43] («Антихрист»).

Относительно страстных доводов Эволы против христианства: «Существуют все основания сравнить христианина и анархиста, поскольку внутреннее побуждение ведет обоих к разрушению… Христианин и анархист – оба декаденты, оба действуют только ради разложения, отравления, деградации и высасывания крови. У обоих есть инстинкт смертельной ненависти ко всему, что возвышается, что велико, что долговечно и обещает жизни будущность… Христианство было вампиром Imperium Romanum [44] …» [45]

Этих отрывков вполне достаточно, чтобы получить необходимое представление о влиянии Ницше. Конечно, стоит подчеркнуть, что Эвола, как бы он его ни ценил, всегда предостерегал от ницшеанской гордыни «мировоззрения» в ее чисто материалистическом смысле. [46] Воздействие Ницше было сильным, но не следует его переоценивать, поскольку он никогда не упоминает понятие «трансцендентность», которое было таким важным для Эволы.

Теперь мы направляем взор на Освальда Шпенглера и его столь знаменательное для истории культуры произведение, как «Закат Европы». Эвола перевел эту книгу на итальянский и написал к ней критическое вступление. Особенно он негодовал по поводу зависимости Шпенглера от природных принципов и игнорирования принципов трансцендентных. [47]

У Шпенглера та фундаментально пессимистическая перспектива, с которой мы уже столкнулись у Ницше и которая фигурирует также у большинства «философов кризиса» вплоть до Ортеги-и-Гассета, находит свое самое убедительное и ясное выражение. После чтения его труда, если не раньше, Эвола наконец осознал, что западная цивилизация обречена. По Шпенглеру – и это очень важно – экономика, одерживающая верх в культуре, являет собой верный признак упадка. Этой пессимистической философии Эвола обязан убеждением в необходимости нового начала, отсюда – его условная поддержка фашизма и, впоследствии, мысль о преодолении этого мира через «Традицию».