Чтение онлайн

Нелегко отстраниться от величия и трагизма «Бхагавадгиты», читая об ужасе воина Арджуны, стоящего на поле битвы и понимающего, что противостоящая армия состоит из друзей и родственников, которых он должен убивать:

Тогда Арджуна просит бога Кришну освободить его от воинских обязанностей, потому что он не желает сражаться в этой битве. Вот что Кришна отвечает ему:

Учитывая склонности Эволы, эти слова упали на благодатную почву и взросли, когда он осознал, что образ внешней битвы все учения о мудрости используют как символ внутреннего сражения с негативными свойствами собственной личности. Только в этом случае участие во внешней войне будет праведным и посредством самообладания сможет привести к «освобождению». Соответствующие пассажи в Коране и даже Библии, должно быть, укрепили подобные воззрения Эволы. [93]

Естественно встает вопрос, к каким же нравственно-этическим ориентирам должно вести следование подобным идеям. Разумеется, приведенные выше мысли с огромным трудом можно «встроить» в преобладающее ныне мировоззрение. Еще труднее считать их «религиозными» заповедями. Лишь взгляд, направленный исключительно в сторону вечного, к коему наш человеческий мир не имеет отношения, делает возможным утверждение таких идей. Их предпосылкой будет непоколебимая уверенность в том, что на самом деле этот мир является Майей, иллюзией.

Касательно морали и нравственности (к чему мы еще вернемся позднее) приведем слова одного даоса, которые Эвола часто цитировал: «Когда утрачен Путь [непосредственная связь с духовным принципом], остается достоинство [мужественность и честь]. Когда утрачено достоинство, остается этика. Когда утрачена этика, остается страсть к нравоучению, морализаторство, то есть овеществление этики, определяющее принцип упадка».

Говоря о духовных основаниях личности Эволы, нельзя не упомянуть о его юношеских экспериментах с наркотиками (около 1917-1918 гг.), поскольку они открыли ему возможность практического подхода к эзотеризму, а также дали первый личный опыт трансцендентности. Наркотикам он был обязан также абсолютной и бескомпромиссной природой своей идеи свободы. Взяв у наркотиков все, что мог, Эвола никогда не повторял эти эксперименты. Описывая их, он упоминает «категорическую, абсолютную, ошеломляющую достоверность». [94] Эвола определяет вызываемое наркотиками расширение сознания следующим образом: «Когда я сравниваю его с моим предшествующим и привычным состоянием, только один образ приходит мне на ум: самое ясное, осмысленное состояние пробужденности по сравнению с глубочайшим, совершенно гипнотическим и бездеятельным состоянием сна».

Интенсивные занятия альпинизмом также повлияли на формирование особого духовного мировоззрения Эволы, ведь он предпочитал посещать высокие альпийские пики, ледники и непроходимые места, где в их уединенности мог ощутить силу творения и соизмерить с ней свой дух. Восхождения не были для него ни спортом, ни романтикой: он рассматривал альпинизм как путь к своему Я. Следуя древним традициям, Эвола говорит о горе как о священной вершине, обители богов, посреднике между небом и землей (Олимп, Меру, Кайлаш и т. д.). Подъем на гору для него – это символ духовного восхождения к божественному, к более чистой, более ясной и прозрачной реальности. В книге «Размышления на вершинах» Эвола говорит о «трансформации переживания горы в способ бытия»: «Можно было бы сказать, что это сила тех, кто никогда не возвращается с вершин на равнины. Это сила тех, для кого больше нет выхода или обратного пути, потому что гора отныне обретается в их духе, потому что символ стал реальностью…» И далее: «Гора связана с тем, что не имеет начала и конца, с тем, что, став неотъемлемым духовным завоеванием, сделалось, таким образом, частью твоей собственной природы, тем, что ты повсюду носишь в себе, что дает новый смысл каждому действию, каждому опыту и каждому сражению в повседневной жизни». [95] «Гора учит молчанию… Она способствует сосредоточению внимания и обращению его вовнутрь». [96]

Эвола совершил несколько трудных восхождений, например, по северному склону Восточного Лискама в 1927 году. Кроме того, он попросил, чтобы после его смерти урну с прахом поместили в ледниковую расселину на горе Монте-Роза. [97] Товарищем Эволы по путешествиям стал Доменико Рудатис, один из лучших альпинистов своего века, автор книги (совместно с Райнхольдом Месснером и В. Варале) о шести степенях сложности в альпинизме. Позднее Эвола писал статьи о горах в его журнале.

Наряду с философскими влияниями (многие из которых останутся за рамками нашего очерка; среди наиболее существенных – Сенека, Спиноза, Вико и французские персоналисты, главным образом, Амлин и Ланьо), необходимо кратко упомянуть и художественные. Кратко, поскольку их воздействие на политические взгляды Эволы было вторичным – примечательна лишь их радикальная природа. С другой стороны, влияние на Эволу искусства имеет специфическое значение, поскольку прослеживается с самой юности мыслителя.

Кроме Новалиса, у которого Эвола позаимствовал название для своей философской ориентации, «магического идеализма», укажем Мережковского, Малларме и Рембо, особенно Рембо, ибо он сражался со всеми нормами и бескомпромиссно нес факел свободы. Мы уже говорили о футуризме и причинах, по которым Эвола покинул его круги. Еще более радикальным, а для Эволы и более важным, движением был дадаизм («Подлинный дадаизм выступает против дадаизма…»), с основателем которого, Тристаном Тцара, он был знаком лично. Дадаизм воплощал собой мировоззрение, в котором желание тотальной свободы ниспровергало все логические, этические и эстетические категории. Дадаисты говорили о «строгой необходимости без дисциплины или нравственности», о «тождестве порядка и беспорядка, Я и не-Я, утверждения и отрицания». Они заявляли, что чистую индивидуальность можно обнаружить только в состоянии безумия, и искали «концентрированную энергию, чистую, обнаженную, единственную силу, а также пустоту». Но, с другой стороны, сам Тцара говорил, что «дада – это несерьезно…» Он всюду стремился внести «идиотию». Эвола был одним из первых итальянских философов, попытавшихся описать идеи дадаистов (книга «Абстрактное искусство»). [98] «Искусство – это эгоизм и свобода, – утверждает он и добавляет. – Я рассматриваю искусство как незаинтересованное творение, берущее начало в высшем сознании индивидуума и поэтому способное достичь трансцендентного, превзойти страсти и фиксацию на заурядном опыте, став независимым от них». [99]

Уже здесь можно различить мысли о поиске Эволой трансцендентности, о стремлении к внутреннему «превосходству», разрыву уровней и освобождению от мира. Так как дадаизм, в конечном счете, не смог ему этого дать, Эвола порвал с ним, резко и радикально, несмотря на то, что дадаисты его признали. Он представлял на их выставках свои картины, в которых находили значительные параллели со снискавшей уважение «метафизической живописью» Джорджио де Кирико, а стихотворения Эволы печатали – наряду с сочинениями Андре Бретона, Арагона и Кокто – ведущие журналы современного искусства, такие как «Dada» и «Bleu», но после 1922 года, когда ему исполнилось двадцать четыре, Эвола не написал ни одного стихотворения и не рисовал картин более сорока лет. В этом он хотел следовать примеру Рембо. [100]

Таким образом, становится понятно, что в духовном и философском плане он избирает курс, всецело отличный от того, коим следует большинство сегодняшних интеллектуалов, чей путь проходит от Декарта к Гегелю, Марксу, Сартру и франкфуртской школе. Курс Эволы был таков: Платон, Сенека, Спиноза, Вико, немецкий идеализм, де Бональд, де Местр (кто, подобно Монтескье, верил, что феодальный режим был самой совершенной из когда-либо существовавших на земле формой правления, и убедил в этом – посредством своих произведений – не только Эволу, но даже Генона), Доносо Кортес, Ницше, Вейнингер, Шпенглер и Михельштедтер.

Естественно, мы уделяем внимание развитию лишь политической мысли Эволы, и в результате практически не упоминаем имена таких важных (если не самых значительных в жизни Эволы) философов, как Артуро Регини и Рене Генон. В итоге мы установили суть политических воззрений Эволы: его отношение к правителям и тем, кем управляют, к аристократии и демократии, к духовно обоснованному господству, с одной стороны, и правительству, приспособленному для всеобщего благополучия – с другой. Эвола хотел выстроить единое, взаимосвязанное и поэтому неумолимое мировоззрение, которое включило бы все эти элементы и вело к целостности. Благодаря этой внутренней согласованности почти невозможно удалить один элемент и заменить его более «приемлемым». Один момент логически приводит к следующему, вынуждая либо принимать, либо отвергать это мировоззрение целиком. Оно неразделимо.