Чтение онлайн

Но в работе Шпенглера присутствуют и другие идеи Ницше, например, в следующем отрывке, определяющем различие между «деянием» и «работой», что также является решающим и для Эволы: «То же самое соотношение существует между нравственным пылом мастеров великого барокко (Шекспир, Бах, Кант, Гете), отважной волей к внутреннему мастерству, овладению естественными вещами, которые ощущаются как нечто нижестоящее по отношению к человеку, и современной волей Европы к тому, чтобы чисто внешне устранить их с пути (в форме государственных постановлений, гуманистических идеалов, всеобщего мира, благополучия большинства) ввиду того, что человек осознает себя на одном с ними уровне. Это также манифестация воли к власти в противоположность античному терпению неизбежного, здесь очевидна страсть к вечности и тоска по ней, но между величием метафизического и величием материального преодоления лежит существенное различие. Последнему недостает глубины, недостает того, что некогда люди называли Богом. Универсальное фаустовское чувство деяния, которое… жило в каждом великом человеке, редуцировалось до философии работы. Критикует или защищает работу подобная философия, это не затрагивает ее подлинную ценность. Культурное представление о деянии и цивилизационное представление о работе соотносятся так же, как Прометей Эсхила и Диоген. Первый страдает и терпит, второй – лентяй. Галилео, Кеплер и Ньютон совершали научные деяния, а современный физик занимается научной работой. И вопреки всем возвышенным словам, от Шопенгауэра до Шоу, именно плебейские нормы повседневности и «человеческий здравый смысл» являются фундаментом для всех представлений и дискуссий о жизни». [48]

И вновь на ту же самую тему: «На пути от Ньютона к Фарадею, или от Беркли до Милля, произошло вытеснение религиозного представления о деянии атеистическим представлением о работе. В натурфилософии Бруно, Ньютона и Гете в деяниях природы проявлялось нечто божественное; согласно воззрениям современных физиков, природа занимается лишь работой». [49]

Несколько слов Шпенглера, которые Эвола мог бы дословно повторить в «Людях и руинах»: «Государство есть внутренняя форма, остов нации». [50]

«Именно это превратило фаустовского человека в раба собственного творения. Механизмы принудительно увеличили его поголовье и так изменили его образ жизни, что возвращение к былому состоянию не представляется возможным». [51]

«Однако атака денег на духовное могущество приняла такие же титанические пропорции. Даже промышленность связана со своим местоположением и источниками ресурсов, связана с почвой, как и крестьянство. Абсолютно свободны лишь финансовые операции, совершенно невосприимчивые к нападению. В 1789 году к власти пришли банки и, следовательно, фондовые биржи, питающие кредитные потребности промышленности, которая выросла до чудовищных размеров. Сегодня они, а также деньги, хотят быть единственной силой, господствующей во всех цивилизациях». [52]

Подобно Эволе, Шпенглер полагает, что «цезаризм проистекает из демократии». [53] В другой своей книге «Годы решений», к итальянскому изданию которой Эвола также написал предисловие, Шпенглер говорит об «утилитарной морали рабских душ», [54] а также о «прусском стиле», которому Эвола дает высокую оценку в «Людях и руинах» и который состоит в «аристократическом упорядочении жизни в соответствии с уровнем достижений», «превосходстве высокой политики над экономикой и подчинении последней сильному государству». [55]

Эти идеи приводят нас к Гюставу Лебону (1841-1931) и его работе «Психология толп», которую оценили не только Парето, Фрейд, Муссолини и де Голль, но даже Хоркхаймер и Адорно. В книге Лебона Эвола искал и, несомненно, нашел подтверждение своего недоверия к демократии. Строго говоря, вера в нее должна сочетаться с радикальным оптимизмом, с верой в добрую суть человека. В политическом смысле Эвола был пессимистом – хотя и не только благодаря усвоению воззрений Шпенглера – и поэтому с трудом воспринимал демократические идеи. Он был убежден в неспособности масс следовать высшим идеалам, ведь чернь всегда идет за вождем, за тем, кто в данное время является сильнейшим, независимо от проповедуемых им идей. Вождю достаточно лишь очаровать толпу. Эвола опасается того, что Лебон называл «женским характером» масс. Для Лебона также характерно неприятие христианства, поскольку, по крайней мере, во время своего зарождения оно было неотделимо от духа толпы.

И вновь ряд цитат, демонстрирующих влияние Лебона. «Массы обнаруживают покорное уважение к силе и в крайне малой степени увлечены добротой, являющейся для них едва ли чем-то б'oльшим, нежели формой слабости. Симпатии толп на стороне угнетающих их тиранов, а не на стороне добродушных хозяев. Первым они всегда воздвигают огромные статуи. Ежели они охотно растаптывают деспота, коего лишили власти, то оттого, что, утратив свою силу, он обрел место среди слабых, которых презирают и вовсе не боятся. Героический тип, любезный толпам, всегда будет похож на Цезаря. Его знаки отличия привлекают их, его власть внушает им уважение, его меч вселяет в них страх… Если власть постоянно не подкрепляется силой, толпа, всегда покорная собственным крайним настроениям, поочередно переходит от анархии к рабству и от рабства к анархии». [56]

«Идеи доступны толпам только в самой простой их форме и, дабы стать популярными, должны часто подвергаться самым основательным трансформациям. В частности, имея дело с весьма высокими философскими или научными идеями, мы видим, насколько далеко заходят те модификации, которые необходимо произвести, чтобы снизить их уровень до умственных способностей масс». [57]

«Однако, несмотря на безумность желаний толп, они не долговечны. Массы так же неспособны к проявлению воли, как неспособны они мыслить в течение какого-либо времени… Повсюду толпы отличаются женскими чертами, но латинская чернь – самая женственная из всех». [58]

Лебон утверждает: «В этом вопросе, как и во многих других, демократические идеи противоречат результатам психологии и непосредственному опыту».

И последний отрывок: «Что касается человеческих толп, видную роль в них занимает повелитель… Его воля суть центр, вокруг которого группируются и обретают свой облик мнения масс… Толпа – это скопище рабов, ни на что без хозяина не способных». [59]

В нескольких словах нам следует упомянуть Иоганна Якоба Бахофена, который недавно вновь снискал уважение, при том, что его идеи Эвола, вероятно, воспринял не сразу. Бахофен известен как один из популяризаторов в научном мире понятия «гинекократия» (правление женщин). Именно благодаря его отождествлению эпохи женского господства с эрой земных, «хтонических» божеств, была создана модель, предполагавшая в качестве своего противоположного полюса модель солярную, олимпийскую и мужественную – ее целиком поддержал Эвола. Поэтому Бахофену можно приписать создание той идеи «олимпийской мужественности», которая является одной из основ книги «Восстание против современного мира». Эвола перевел избранные главы работы Бахофена на итальянский под заголовком «Матери и олимпийская мужественность», [60] снабдив их предисловием и примечаниями.

Итак, мы рассмотрели самых значительных «светских» философов, которым Эвола был явно многим обязан. Но есть существенный элемент, у них отсутствующий: Трансцендентное. Все, что сказали эти авторы, может быть уместным в мировоззрении Эволы и других традиционалистов, но оно не имеет для них никакого смысла, если не возвышено до трансцендентности и не основывается на ней. Такие взгляды обретают подлинную актуальность только при рассмотрении их на фоне высшей, неподвластной времени реальности.

Возможно, первым мыслителем, открывшим Эволе знание об этой глубинной реальности, был Майстер Экхарт, с трудами которого его познакомил Папини. Наряду с Яном ван Рейсбруком Эвола упоминает Экхарта в книге «Абстрактное искусство». [61] Весьма вероятно, что в период работы над ней он приступил также к изучению буддизма, даосизма и индуизма. Как уже было сказано, один из разделов буддистского «Палийского канона» помешал Эволе покончить с собой.

Поэтому мы должны понять, в какой мере религиозные и мистические сочинения служат дополнением к указанным выше философам, или, вернее, придают им некий вневременной базис, отчего многие пассажи, претендующие быть элементами, слагающими «мировоззрение» Эволы, одухотворяются и наделяются иным сущностным смыслом.

Сначала обратимся к Майстеру Экхарту. Эвола рано овладел несколькими иностранными языками: латынью, древнегреческим и, главным образом, французским (его поэзия создавалась именно на этом языке), а также немецким. Таким образом, он читал «Проповеди и рассуждения» Майстера Экхарта в оригинале. Важность влияния этой работы нельзя недооценивать: Эвола всю жизнь цитировал Экхарта с величайшим уважением. Представление Эволы о свободе, его «действие, не зависящее от успеха или провала» и упоминавшееся выше отвращение к сентиментальности в значительной степени восходят к трудам этого теолога и мистика. Например, в книге «Очерки о магическом идеализме» Эвола приводит без перевода следующие слова Майстера Экхарта: «Из этой сокровеннейшей глубины [где жизнь существует ради себя] [62] должен ты творить все, что творишь, не спрашивая «зачем». Я решительно утверждаю: пока ты делаешь что-нибудь ради небес, ради Бога или ради своего спасения, то есть ради чего-то извне, ты воистину совсем не прав. Если спросить праведного человека, такого, который действует из собственной глубины своей: «зачем делаешь дело свое?» – и, если он отвечает честно, то не скажет ничего иного, кроме как: «я делаю, потому что делаю!» [63] Разумеется, эта мысль близка даосизму и дзен-буддизму. Но об этом позже.