Чтение онлайн

Немецкий философ настаивал на том, что отличительный признак человека – его нравственная автономия, в противоположность его же физической зависимости от природы. Свободная воля делает моральный выбор, определяя поступки человека, его линию поведения, и тем самым позволяет человеку реализоваться в качестве морального существа. В этом учении Канта о свободном моральном волении человека Берлин и видит предпосылку того поворота к воле, который совершился в эпоху романтизма. Он пишет: «Ни один мыслитель не был настроен более оппозиционно по отношению к свободному вдохновению, всплеску эмоций… смутному, неопределенному жару и томлению (присущему романтизму. – Прим. авт.), чем Иммануил Кант. Сам будучи первооткрывателем в науке, он ставил себе целью дать рациональное объяснение и оправдание методов естественных наук, в которых справедливо усматривал главное достижение века. Тем не менее в своей моральной философии он приподнял крышку с ящика Пандоры, что высвободило тенденции, которые он одним из первых с абсолютной откровенностью и последовательностью осудил и от которых отрекся» [2, c. 676].

Берлин отмечает, что кантовское представление о воле совпадало с представлением о разуме в действии. Немецкий философ спасался от субъективизма и иррационализма благодаря тому, что считал волю подлинно свободной только в том случае, если она подчинена велениям разума, который вырабатывает общие правила, обязательные для всех разумных людей. «И лишь когда понятие разума становится невразумительным (а Канту так ни разу и не удалось убедительно сформулировать, что это означает на практике), и только независимая воля остается единственным достоянием человека, выделяющим его из природы, - лишь тогда новое учение начинает заражаться “sturmerisch” настроением» [2, c. 681].

К мыслителям-романтикам И. Берлин относит И. Г. Фихте. Он называет Фихте подлинным отцом романтизма. Отцом романтизма делает этого немецкого философа, по его мнению, прославление воли и действия, определяемого волей, - в противовес размышляющему мышлению. «Мы не потому действуем, что познаем, а познаем потому, что предназначены действовать», - приводит Берлин цитату из Фихте. Во-вторых, немецкий философ провозглашал, что ценности и цели (нравственные, политические) – это не объективная, а субъективная данность, они не открываются, а устанавливаются людьми. По мнению Берлина, это совершенно новый подход к ценностям. «Это нечто новое и дерзкое: цели нельзя обнаружить внутри человека или в трансцендентальной реальности с помощью некой особой способности, как думали в течение более двух тысячелетий. Цели вообще нельзя открыть, их производят, не находят, а создают» [2, c. 690]. Обращает внимание Берлин и на эстетику абсолютного творчества в философии Фихте. Последний интерпретировал человека как творческое существо, создающее нечто принципиально новое, то есть преодолевающее любые правила и шаблоны, причем творческие акты Фихте распространял на все сферы человеческой деятельности. Романтическая принадлежность Фихте прослеживается и в его учении о героях, которые творят новые формы, новую действительность и новое понимание действительности, при этом они не заботятся ни о сиюминутной выгоде, ни о мирских благах, а подчиняют всю свою жизнь служению определенной идее, которая только и имеет для них ценность. Берлин пишет: «…В эпоху, о которой я говорю, герой уже больше не открыватель и не победитель в состязании, а творец, даже если, а быть может больше всего именно потому, что он сгорает от своего внутреннего пламени… Ибо в жизни духа нет никаких объективных принципов или ценностей – они делаются таковыми решением воли, которая формирует мир человека или мир народа и его нормы…» [2, c. 695]. Берлин подчеркивает также прославление свободы у Фихте, объявление им свободы сущностью человека. Это тоже прописывало Фихте по романтизму.

Прослеживая корни романтизма, Берлин значительное внимание уделяет такому немецкому философу, как И. Гаман, его он называет пророком движения Sturm und Drang. И. Гаман, религиозный мыслитель, представитель пиетизма, с позиций религиозного иррационализма обрушился с резкой критикой на просветительский рационализм и сциентизм. Он отвергал общие понятия, абстрактные теоретические построения, которыми пользуется наука, полагая, что они уводят от действительности, искажают ее. Действительное, по его мнению, индивидуально и, следовательно, неповторимо, истина всегда имеет частный, а не общий характер, а познание – это непосредственное восприятие индивидуальных объектов. Это отношение Гамана к индивидуальному и общему, несомненно, оказало влияние на Гердера, который считал себя его учеником, способствовало созреванию у Гердера мысли о неповторимости национальных и культурных индивидуальностей. Гердер, однако, был несравнимо лояльнее к Просвещению и науке, чем Гаман, занимавший по отношению к ним непримиримую позицию. И. Берлин следующим образом характеризует взгляды Гамана: «Гаманн исходил из убеждения, что истина может носить исключительно частный характер и никогда – общий; что разум бессилен доказать существование чего бы то ни было и может служить лишь орудием удобной классификации и упорядочения данных помимо какой-либо связи с реальностью; что понять человека или Бога значит стать для него субъектом общения. Вселенная, в духе старой немецкой мистической традиции, мыслится как своего рода язык. Вещи, растения и животные суть символы, посредством которых Бог общается со своими тварями» [29, c. 307].

Рассуждения Берлина о романтизме и иррационализме позволяют думать, что он, в общем, согласен с иррационализмом в том, что научное познание только приглаживает, спрямляет мир, но не проникает внутрь него, не постигает его суть. Согласен он и с тем, что отношение человека к действительности основывается не только на мышлении, что оно не может быть правильно понято и оценено без учета такого мощного фактора человеческой индивидуальности и общности, как воля. Берлин подчеркивает, что никто из представителей романтизма не отрицал, что истины науки, как и истины здравого смысла полезны для определенных прагматических целей, но они считали, что это - не тот мир, который имеет первостепенное значение для человека, не тот мир, который является источником всякого творчества, поэзии, понимания, всего, чем на самом деле живут люди, мир, в котором воля превыше всего, в котором абсолютные ценности сталкиваются в непримиримом конфликте. «Когда… научно мыслящие рационалисты заявляют, что они способны объяснить и контролировать этот уровень опыта с помощью своих понятий и категорий, и утверждают, что конфликт и трагедия возникают только из-за незнания фактов, неправильных методов, из-за некомпетентности или злой воли правителей и невежества, в котором пребывают их подданные, так что в принципе, по крайней мере, все это можно уладить, установить гармоничное, разумно организованное общество, и тогда темные стороны жизни исчезнут как старый, нереальный, с трудом вспоминаемый кошмар, - вот тогда поэты и мистики, все, кто остро ощущает индивидуальные, неорганизуемые, непередаваемые аспекты человеческого опыта, как правило, начинают бунтовать. Такого рода люди против того, что представляется им сводящим с ума догматизмом, скучным здравым смыслом “резонеров” просветительства и их современных последователей» [2, c. 698–699].

Заслугу романтизма Берлин усматривал как раз в том, что романтизм не разделял иллюзий относительно возможности идеального, совершенного мира, отвергал миф об идеальном мире [11] . «Не обязательно ими восхищаться, и даже не обязательно смотреть сквозь пальцы на экстравагантные выходки романтического иррационализма, но надо признать, что – обнаружив многочисленность, а зачастую непредсказуемость человеческих целей, и несовместимость некоторых из них друг с другом, - романтики нанесли роковой удар по предположению, что… окончательное решение головоломки, по крайней мере в принципе, возможно, что сила на службе у разума может этого достигнуть… Если некоторые цели, признаваемые вполне человеческими, являются в то же время высшими и взаимно несовместимыми, то представление о золотом веке, о совершенном обществе, соединяющем в едином синтезе все правильные решения всех основных проблем человеческой жизни, оказывается в принципе несостоятельным. Вот та услуга, которую оказал романтизм, и в частности, учение, составляющее самую суть его, а именно, – учение о том, что нравственность формируется волей, цели же создают, а не открывают» [2, c. 701–702].

И. Берлин говорит о том, что вера в возможность рациональным и научным методом провести коренные социальные преобразования и раз и навсегда решить важнейшие социальные проблемы человечества и войти в золотой век несмотря на некоторые сомнения, поколебавшие ее, все еще очень сильна. Эта вера, по-видимому, выражает некую вечную потребность человеческого рода. «Может быть, - предполагает Берлин, - люди не могут вынести слишком много реальности, не могут вынести неопределенного будущего, если нет гаранта счастливого конца – провидения, самореализующегося духа, невидимой руки, хитрости разума или истории, производительного и творческого общественного класса» [2, c. 700]. Но если все же окажется, что не все высшие человеческие ценности совместимы друг с другом, тогда не удастся избежать выбора, руководствуясь каким-нибудь принципом, и этот выбор может оказаться мучительным. Поэтому задача заключается в создании такой социальной структуры, которая «…как минимум, позволяла бы избегать морально невыносимых альтернатив, а в лучшем случае способствовала бы действенной солидарности людей в поисках общих целей, это, может быть, лучшее, чего мы можем ожидать…», - высказывает соображение Берлин [2, c. 700]. «Но курс, требующий столь высокого искусства и практического ума… зависящий исключительно от поддержания того неустойчивого равновесия, которое нуждается в постоянном внимании и починке, - очевидно, недостаточно вдохновляет большинство людей, жаждущих найти решительную и универсальную панацею, которая излечила бы раз и навсегда», - добавляет он [2, c. 700].

На формировании у Берлина представления о плюрализме ценностей, несомненно, сказалось влияние и его предшественников по либеральной мысли. Ведь одной из свобод, провозглашаемых либерализмом, является свобода мысли, мнения. Д. С. Милль всячески осуждал нетерпимость к чужим мнениям, тиранию господствующего мнения, разъяснял вред, который наносит обществу подавление мнений, отличных от мнения, принятого большинством, подчеркивал, что из двух противоположных мнений обычно ни одна из сторон не заключает в себе полную истину. Д. С. Милль ничего не говорил о своеобразии культур, но он много и убедительно высказывался о ценности индивидуального и своеобразного в личности, выступал против нивелирования людей, усреднения.

Вико, романтики и в некоторой степени Гердер были в свое время оппонентами просветителей, убежденных в существовании универсальной истины, открываемой разумом. Во всяком случае, на Берлина в формировании у него представления о плюрализме ценностей они повлияли именно своей оппозиционной по отношению к Просвещению стороной. Это, однако, не характеризует собственного отношения Берлина к Просвещению. Он демонстрировал уважение к просветителям. Французских философов XVIII века он определял как первых организованных противников догматизма, традиционализма, предрассудков, невежества, тирании. Он пишет: «Я проникся уважением к той задаче, которую поставили перед собой французские мыслители-энциклопедисты, к той работе, которую они выполнили по освобождению человечества от темноты – клерикальной, метафизической, политической и тому подобной. И хотя, конечно, я выступал против некоторых основных положений их идей, я никогда не переставал ими восхищаться и не терял чувства солидарности с Просвещением этого периода…» [18, c. 51].

Позиция Берлина, однако, существенно отличается от позиции просветителей XVIII века. Само по себе это понятно, так как XVIII век вел борьбу еще с феодально-клерикальной идеологией, а взгляд Берлина обогащен историческим развитием человечества на протяжении последующих двух столетий. Но либерализм Берлина отличается и от концепций более поздних либеральных мыслителей вплоть до современности. И принципиальное отличие и, можно сказать, реализм его либеральной мысли сообщает именно принимаемая им идея плюрализма ценностей, которая по-иному расставляет акценты в либеральной доктрине.

А. Паньковский говорит: «…Обманчивая простота мысли Берлина препятствует тому, чтобы усмотреть в ней определенную декларацию разрыва с либерализмом – во всяком случае, с его доминирующими версиями» [89, c. 167]. Суждение о разрыве Берлина с либерализмом вряд ли можно принять всерьез, но английский мыслитель, несомненно, раздвигает границы либерализма, предельно расширяет их, поскольку понятие свободы у него обнимает и ценности, подразумевает свободу в отношении ценностей. Плюрализм ценностей, применяемый Берлиным, как бы выводит либерализм за границы собственной идеологии в широкий мир.