Чтение онлайн

Разводъ сдлался или длается, и сестра ваша огорчается этимъ. Это нехорошо. Ей надо радоваться. Ей надо непремнно полюбить униженіе. И не вдругъ, подъ вліяніемъ минуты, а всегда: всегда во всемъ избирать то, чт'o унижаетъ, а не то, чт'o льстить самолюбію. Ей надо дойти до того, чтобы даже презрніе (разумется, незаслуженное) ея мужа не огорчало ее. Въ этомъ направленіи, мн кажется, ея спасете, т. е. чмъ ближе она приблизится къ этому, тмъ тверже, спокойне и радостне будетъ ея жизнь.

Мн не понравилось то, что Влад[иміръ] Гр[игорьевичъ] говорилъ, да и вы, кажется, тоже въ письм, что ей хорошо бы поврить въ искупленіе и т. д., что это2 ближе ея природ. Это неврно. Опереться твердо мы вс можемъ только на одномъ — на истин. И мы вс одинаково то разумны, то глупы и легкомысленны, одинаково то добры, то злы и похотливы. И чмъ слабе человкъ, тмъ нужне ему опереться на твердое.

Не успю дописать толкомъ это письмо. Посылаю такъ. —

Вашей сестр не совтую никуда хать, ничего искать, а жить тамъ, гд она теперь, у васъ, и въ томъ положеніи, въ к[оторомъ] она есть. Дадутъ ей ребенка — хорошо, не дадутъ — тоже хорошо. Не сдлаютъ разводъ, сдлаютъ разводъ — все то, что ей надо.

Не въ искупленіе врить надо, а въ то, что не моя воля да будетъ, но Его, и не то, чт'o я хочу, а что Онъ хочетъ, и не какъ я хочу, а какъ Онъ хочетъ. А Онъ хочетъ того, что больше, чмъ хорошо для меня, того, чт'o должно.

Цлую васъ и Диму большого и малаго3 и всхъ нашихъ друзей. На дняхъ напишу Дим и Жен.4

Л. Толстой.

Публикуется впервые. На подлиннике надпись рукой Черткова черным карандашом: «5 февраля 92 № 302». Дата подтверждается письмом М. Л. Толстой от 8 февраля, в котором она, давая перечисление писем, написанных Толстым в то время, относит это письмо к 5 февраля.

Ответ на письма А. К. Чертковой от 23 января и 1 февраля, в которых она писала Толстому о тяжелом душевном состоянии её сестры Е. К. Щегловитовой в связи с осложнениями в ее семейной жизни. В последнем письме А. К. Черткова писала, что ее сестра склонна к религиозному экстазу и что на нее могли бы иметь влияние такие люди, как мать В. Г. Черткова, Е. И. Черткова, веровавшая в искупление человеческих грехов смертью Христа.

Комментируемое письмо написано, наверное, после получения недатированного письма Черткова, который писал Толстому: «Пожалуйста, Христа ради, напишите Гале несколько ободрительных строк, какие вы умеете писать. Это очень поддержит ее и, главное, Нелли, которая так в этом нуждается в эту критическую для нее минуту. Она с такою жадностью глотает все хорошее, духовное, что ей предлагают».

1 Об этой телеграмме Черткова, адресованной, повидимому, Т. Л. Толстой, последняя писала Черткову в письме от 20 февраля 1892 г.: «Меня немного напугала ваша телеграмма о присылке круп, думала, не болен ли кто, но потом кто-то мне сказал, что всё у вас благополучно. За крупу я заплатила 4 р. за 10 фунтов» (AЧ).

2 Зачеркнуто: Ей естеств[енно]

3 То есть, В. Г. Черткова и его сына, которого так же, как и отца, в семейном кругу называли «Дима».

4 Письмо Черткову, которое Толстой собирался написать «на днях», не было написано. Письмо Е. И. Попову было написано, но пропало на почте, о чем Чертков писал Толстому в письме от 20 февраля: «Я борюсь с чувством печали, вследствие пропажи вашего письма к Жене, которое, повидимому, было содержательное, если Маша просит прислать ей копию с него. Ах, как хорошо было бы, если б вы предоставляли тому, кто около вас, списывать ваши письма раньше их отправки, хотя бы только для того, чтобы сохранять у себя эти копии на случай подобных пропаж. Быть может на почте иногда просто лично интересуются вашими письмами и частным, а не официальным образом, оставляют их у себя. А потому лучше бы не вам, а Маше надписывать адреса на конвертах, так как вашу руку могут знать, и она может подмывать чересчур любознательного чиновника к вскрытию письма. Кроме того вам следовало бы посылать заказными письма туда, куда это возможно, как например, к нам».

1892 г. Марта 5—7. Бегичевка.

Получилъ ваше очень хорошее письмо, милый друг, и хотлось бы отвтить тоже хорошо, но едва ли удастся. И даже наврно не удастся. Пишу через два дня посл этого вступленія. Завтра дут на почту, и дописываю только, чтобъ не молчать. Получилъ письмо от Халикова изъ Тифлиса, я получилъ прежде два, и ршилъ, чаю то время, к[оторое] есть, употреблю на то, чтобы написать ему.

Ему тяжело, я думаю. Живетъ въ город, въ гостинниц и одинъ.1

Ай ай ай, какъ люди способны длать злое, когда они не идутъ по единому узкому пути! Кто его мучаетъ? Не люди. А только мрак. Сейчасъ думаю о Писарев.2 Онъ вдь живетъ въ 6 верстахъ отъ насъ и вернулся изъ Тулы. И завтра я увижусь съ нимъ и передъ отъздомъ моимъ въ Москву 15 марта, буду просить его взять на себя высшій надзоръ надо всмъ дломъ во время моего отсутствія. И онъ милый, хорошій; но какъ вспомню объ его православіи, о мрак, к[оторый] есть въ немъ, страшно становится и ожидаешь всего самаго невроятнаго. Главное нтъ полнаго общенія, к[оторое] такъ бы радостно б[ыло] съ нимъ. Онъ смотритъ не просто, а съ камнемъ за пазухой. И какъ жаль и какъ больно! —

Письмо ваше мн очень было по сердцу. Все, чт'o вы говорите о моемъ отношеніи къ властямъ и какъ надо вести себя — не раздражать, не вводить въ грхъ напрасно и вмст съ тмъ не останавливаться изъ-за возможности раздраженій, если передъ Богомъ чувствуешь, что длаешь Его дло, — все это прекрасно и на все говорю: аминь.

3 Сейчасъ посл очень хлопотнаго дня, поздно вечеромъ, разговорился съ двочками: Таня,4 Маша,5 Вра,6 т. е. они разговорились. Такъ хорошо. Говорятъ: грустно, что никогда не можетъ быть полнаго общенія душъ, не передашь другому, не завлечешь другого въ свой внутренній міръ, въ к[оторомъ] часто происходить такое хорошее. — И что супружество, любовь земная — обманъ. Ожидаешь этаго общенія, а его не бываетъ.

Я говорю имъ: это правда. Паскаль говорить: il faudra mourir seul,7 a и жить надо seul — съ Богомъ. И они согласились и говорятъ: жалко. Хорошо очень то, чт'o бываетъ въ душ, хотлось бы вмст съ другимъ, чтобы было это хорошее. А я говорю: да вотъ мы вс вмст любимъ другъ друга, вотъ сейчасъ и общаемся этимъ хорожимъ, и намъ хорошо. А главное, что vivre seul8 съ Богомъ хорошо. Он говорятъ: «нтъ, не совсмъ». А я говорю: да вдь только тогда, когда живешь, и по мр того, как живешь одинъ съ Богомъ с сходишься любовно съ другими какъ вотъ мы теперь. Жить одном съ Богомъ это единственная дорога, на к[оторой] мы вс сходимся и сходились на томъ лучшемъ, что есть въ насъ. Это лучшая единственная радость. И я испытывалъ ее, говоря съ ними, и испытываю ее, общаясъ съ вами.

Поша ухалъ въ Самару съ Левой.9 Они оба хороши. И имъ врно будетъ хорошо.

Я понемногу пишу. Все не кончилъ, но все подвигаюсь. Пишите мн. Цлую васъ и всхъ вашихъ. Ев[генія] Ив[ановича] особенно. Удивляюсь пропаж письма. Это къ лучшему. Оно б[ыло] нехорошее, неясное. Хотлъ я сказать тамъ одно: то, что если въ душ человка совершился тотъ переворотъ, вслдствіе к[отораго] цль жизни не во мн, а въ исполненіи воли Отца, то не можетъ быть вопроса о вншнемъ измненіи или неизмненіи жизни. Вопросъ этотъ несовмстимъ съ требованіями исполненія воли Бога. Измненія жизни будутъ неизбжными послдствіями исполненія воли Б[ога].

Публикуется впервые. На подлиннике надпись черным карандашом рукой Черткова: «9 или 10 (?) Мр. 92. Бегичевка № 303». Письмо, повидимому, начато 5 и закончено 7 марта, так как Толстой сам указывает, что пишет через два дня после того, как написал первые две фразы, и дальше упоминает о предстоящем «завтра» свидании с Писаревым, которое, судя по письму Толстого к С. А. Толстой (см. ПЖ, 405), должно было состояться 8 марта.

Ответ на письмо Черткова от 20 февраля, в котором Чертков писал, что предыдущее письмо Толстого очень тронуло и ободрило сестру А. К. Чертковой и, далее, делился мыслями, которые явились у него при чтении письма Толстого Хилкову от 7 февраля 1892 г. (т. 66): «Я особенно дорожу именно такими вашими мыслями, не то что определяющими, но касающимися той связи, которая существует между здешнею нашею временною и несовершенною формою жизни, и той жизнью, от которой мы истекаем и к которой возвращаемся. В Петербурге я взял у одного знакомого сочинения Берклея, надеясь найти в них много хорошего, так как он смотрит на матерьяльный мир, как на менее реальный, чем мир сознания. Но хотя я и встретил у него несколько хороших мыслей, однако решительно ничего нового не нашел у него, и меня даже удивляет скудость так называемой философской науки, в истории которой Берклей представляет эпоху и совершил переворот в то время, как всякий наш самобытный крестьянин — духоборец гораздо яснее, шире и глубже сознает то самое, что Берклей внес в философию в такой в сущности смутной и недоговоренной форме». Далее Чертков писал: «От лиц, сочувствующих вам в Петербурге, и даже ваших единомышленников, насколько можно так называть тех, кто все ж таки не вполне понимает вашу душу, я узнаю, что там ходят какие-то слухи, будто вы под влиянием давления окружающих порою как бы ослабеваете и делаете то, чего вам бы не следовало делать. Сопоставляя это с тем, что пишет Новоселов Жене о том, что вы на этих днях послали опровержение на обвинения против вас, я делаю предположение, не за то ли вас и осуждают не достаточно понимающие вас друзья, что вы возражаете. И на это я хотел вам на всякий случай сказать то, что вы вероятно и без меня знаете: если каким-нибудь искажением или утрированием, хотя бы и невольным, ваших мыслей какой-нибудь переводчик или публицист придаст им местами оттенок не достаточно любовно христианский, и этим вызовет в людях предположение, будто вы проповедуете «восстание», то из жалости к этому лицу, вы не только не должны были бы, но не имеете права оставлять подобное недоразумение без возражения, ибо дело здесь касается уже не вас лично, а дорогого нам всем учения Христа, допускать искажение которого не следует ни для каких частных целей в роде выгораживания личности переводчика. Другое, что я хотел вам сказать, ото то, что я за вас совершенно спокоен в том, что вы не побоитесь никаких преследований, и из-за них не покривите душой ни на одну иоту. Но я. каюсь в этом, не достаточно несомненно уверен в том, что вы под влиянием предположений со стороны друзей единомышленников о том, что вы не достаточно тверды, в каком-нибудь еще сомнительном для вас самих случае, не склонили бы весы в сторону, если не вызова преследования, то намеренного воздержания от того, что могло бы без всякого компромисса с вашей стороны устранить или задержать преследование. В особенности я боюсь этого, когда вспоминаю, что вам самим подчас невольно хочется пострадать за ваши убеждения».