Чтение онлайн

Говорят, что причиной этого высочайшего повеления было то, что императорский Российский двор был не в ладах с двором Французским, но в сущности тут были совсем другие причины. Нельзя не предположить, что государь лично гневался на архимандрита и что, заметив это, обер — прокурор воспользовался этим настроением императора, чтобы сокрушить архимандрита.

Около этого времени, т. е. в конце 1839 года, знаменитая красавица того времени, фрейлина большого двора В. Нелидова, обратила на себя внимание государя. В начале января 1840 года, приехав в Сергиеву пустыню, она открылась об этом архимандриту и спрашивала у него как бы успокоения своей совести по отношению к ожидающему ее падению, оправдывая таковое величием того лица, которое участвует в ее грехе, влечет ее к нему, причем сообщила, что духовник государя В. Б. Бажанов уверял ее, что в этом нет ничего особенно грешного, и оставила архимандрита весьма недовольная тем, что архимандрит, напротив того, Словом Божиим доказал ей, что высота внешнего положения человека, впавшего в грех этот, усиливает тяжесть греха, а никак не оправдывает ни ту, ни другую из согрешающих сторон.

С другой стороны, в таком исходе Барантовского обеда немаловажное значение имела перемена отношений обер — прокурора графа Протасова к архимандриту. Протасов в начале своего обер — прокурорства был очень расположен к архимандриту Игнатию. Он знал его еще юношей, был очень хорошего мнения о его образовании и духовной учености, соединенной с опытом жизни, и имел даже мысль сделать его ректором С. — Петербургской Духовной академии, но этому воспротивился митрополит Филарет Московский.

Однажды в откровенном разговоре архимандрит Игнатий выразил графу свою скорбь, что в Синоде развито взяточничество, развита симония, так что всякое дело, чтоб шло успешно, непременно должно быть оплачено. Граф вспыхнул, потребовал доказательств. Архимандрит не остановился привести их. Затем один из учеников архимандрита Игнатия, движимый завистью, донес Протасову, что архимандрит намерен гласно обличить его, Протасова, в превышении и злоупотреблении своей властью, тот поверил, и завязались надолго неприязненные отношения между тем и другим.

Когда шла речь о назначении на Варшавскую епархию епископа, который бы соответствовал требованиям этой страны, то государь сказал графу, что у него есть человек на это место, и указал на архимандрита Игнатия. Протасов ответил, что он молод еще, между тем, стал действовать решительно и сумел отклонить это назначение. Обстоятельство разговоров за обедом у Баранта докладывал он не по постановлению Синода, которому передал только высочайшее повеление к исполнению.

Нельзя не верить молве, что впоследствии состоявшееся постановление Синода о том, чтобы не возводить в сан епископа лиц, не кончивших курса наук в одной из Духовных академий, имело исключительной целью заградить эту дорогу архимандриту Игнатию.

В то же лето необходимость заставила митрополита спросить у государя, можно ли архимандриту Игнатию выезжать из монастыря своего для объезда монастырей епархии по его должности благочинного. Государь ответил, что он ему не запрещает бывать везде, когда того требует нужда или обязанности, лежащие на нем по его служебной деятельности. С тех пор архимандрит стал пользоваться прежним правом выезда из монастыря. Но так как это разрешение было дано и объявлено на словах, а воспрещение существовало на бумаге и в форме высочайшего повеления, то недоброжелатели приберегали этот документ и не преминули воспользоваться им при удобном случае, который вскоре и представился.

По смерти митрополита Серафима его место заступил митрополит Антоний [105] . Ему показали эту бумагу и уверили, что она имеет ту же первоначальную силу. Это злоумышление обнаружилось следующим образом. С. — Петербургский военный генерал — губернатор Кавелин пригласил митрополита освятить его домовую церковь и архимандрита Игнатия в числе сослужащих митрополиту. Тогда преосвященный Антоний объявил Кавелину, что сергиевский архимандрит не может быть у него в доме по вышеуказанной причине.

Кавелин разъяснил все дело: он изложил все обстоятельства государю, и его величество тогда же лично объявил митрополиту в присутствии всех собравшихся у Кавелина, что он, «желая только охранить архимандрита и сберечь его, поступил так, а если это его распоряжение кем иначе принято, то значит, его не поняли», и тут же всем рассказал, как он давно знает и любит архимандрита Игнатия, потому что он всегда стоил и стоит этого.

Живя на Бабайках, преосвященный Игнатий передавал своему брату Петру Александровичу, что вскоре затем обстоятельства потребовали представиться ему лично государю в Зимнем дворце. «Я вошел в залу, — говорил преосвященный, — и увидал чрез две залы, в дверях третьей, самого государя, который стоял и, грозя мне указательным пальцем поднятой кверху руки, смотрел на меня столь гневно, что, делая ему поклон, я стал мысленно молить Господа помиловать меня в будущей жизни, когда здесь на земле я обвиняюсь в том, в чем не виноват, и наказуюсь без помилования. Пройдя следующую половину залы, я, по обычаю, опять поклонился — лицо государя стало изменяться, и когда после двух еще обычных поклонов я приблизился к нему, то он обнял меня, с великою милостию отнесся ко мне и отпустил меня так неожиданно благосклонно, что мне стало даже страшно, что я по малодушию своему дерзнул молить Господа о земном помиловании, которое с такою очевидностию и быстротою было даровано мне. Тут положил я себе завет впредь не дерзать молить Господа ни о какой земной отраде».

Любовь к служению иночеству собственным примером и писаниями в архимандрите Игнатии была благодатным даром, возращенным в нем судьбами Божиими. Промысл Божий с самого раннего детства обставил его в доме родительском так, что независимо от направления воспитания и классического образования, которое тщались дать ему родители, самое это тщание, главным образом, повлияло на развитие любви к жизни внимательно — духовной и к безмолвию. Пятнадцати лет, т. е., кончая курс наук приготовительных в доме родителей, он уже ощутил благодатное пришествие мира духовного. «Несказанная тишина, — говорит он в „Плаче“ своем, — возвеяла в уме и сердце моем. Но я не понимал ее, я полагал, что это — обыкновенное состояние всех человеков». [106]

Впоследствии, как мы видели, искреннее произволение, при содействовавших ему обстоятельствах жизни и болезнях, утвердили его в вере в призвание его свыше к этому служению, и он твердой, мужественной волей принял на себя этот подвиг как свой крест, ему указанный перстом Божиим. Всеусильными трудами с редким по нынешнему времени самоотвержением вступил он на путь тесный Евангельский, чтобы в делании заповедей Христовых усугублять данный ему талант. Поэтому любовь к своему служению в нем преодолевала все препятствия, торжествовала над всеми превратностями жизни.

В нем витал дух живой веры в Промысл Божий, что было ощутительно для всех знавших его и ясно свидетельствуется его творениями. Он признавал, что жизнь человека, всецело предающего себя водительству Провидения, располагается по некоторому Божественному плану, первообраз которого начертан в священных событиях избранного народа Божия. Смотря на иноческую жизнь как на странствование по земной пустыне и приготовление ко входу в обетованную землю вечности, он учил, что надо соглядать эту вечность еще при настоящем земном существовании, чтобы обеспечить себе блаженное вступление в нее за пределами гроба. Это было не простое, поверхностное уподобление, а сознание, приобретенное духовной деятельностью, разительные удостоверения чего он видел на себе самом.

Часто, когда естественный источник его благих желаний иссякал от зноя страстей и бурь житейских, в нем неожиданно являлись новые ключи благодатных мыслей, внезапно истекавшие и обновлявшие изнемогшие силы; горечи жизни растворялись благодатной силой терпения и перерабатывались в ощущения духовно — радостные, приятные для духовного вкуса.

Он имел особенный дар смотреть на все духовно: малейшие случаи, ничтожные, по — видимому, обстоятельства часто получали у него глубокий духовный смысл и всегда находили отголосок в нравственном учении, которым он руководился, они доставляли обильную пищу его уму и сердцу и нередко в дивной гармонии слова изливались из его духовно — поэтической души. Таковы его произведения «Блажен муж», «Чаша Христова», «Песнь под сению креста», «Плач инока» и многие другие.

Из таких особенностей духовного призвания и настроения явствует, что высказываться письменно было душевной потребностью архимандрита Игнатия. Тщась раскрыть сущность монашеского жительства, архимандрит Игнатий подвизался олицетворить в себе самом и живописью слова изобразил другим духовную красоту нравов древнего египетского монашества, которое было образцом и целью его духовного подвига.

Иночество по учению и примерам святых отцов, преимущественно египетских, было с детства заветной его мыслью. Руководимый этим учением, он питал беспримерную в наше время любовь к киновиальному иночеству, и эта любовь была вполне осмысленная. Он смотрел на новоначалие иноческое как на основание аскетической науки, где зарождаются и развиваются монашеские нравы, а вообще на монашество как на науку из наук.