Чтение онлайн

Однако здесь мы сталкиваемся с проблемой, странным образом обойденной вниманием науки. «Я» – это экзистенциальный, персонологический и лингвистический факт, но он практически отсутствует в словарях и психологических текстах. Но для нас важнее то, что в психоаналитической литературе оригинальное использование Фрейдом немецкого эквивалента Ich обычно переводится словом «эго» (Erikson, 1981). При этом это ich с наибольшей очевидностью означает именно «я». Особенно это относится к тому, как Фрейд (1923) приписывает этому «я» «непосредственность» и «определенность» опыта, «от которого целиком зависит сознание» (курсив мой). Безусловно, мы имеем дело не с проблемой многозначности слова, но с концептуальным значением. Бессознательное может быть осознано лишь непосредственным и определившимся сознанием – сознанием, которое в результате эволюции и своего исторического развития достигло высшей точки, из которой оно может посмотреть на себя, пользуясь рациональными методами, признать, таким образом, что оно отрицает бессознательное, и научиться понимать последствия.

Тем не менее представляется, что для Фрейда такое стихийное сознание было одним из тех первичных фактов, которые он принимал как само собой разумеющееся (selbstverstandlich) и которые он в тот момент не считал нужным обсуждать. Принимая во внимание широту и глубину его эстетических, моральных и научных знаний, нужно понимать эту его исключительную сосредоточенность на подсознательном и бессознательном, почти аскетическую приверженность изучению того, что является самым загадочным и вместе с тем самым фундаментальным в мотивации человека. Вместе с тем следует отметить, что, для того чтобы «заставить» бессознательное «выдать себя», его метод неизбежно должен был использовать такие игровые конструкции и инструменты, как «свободные ассоциации», сны, игры как таковые, – специфические инструменты осознания бессознательного. И вот в одном из пассажей Фрейд говорит о сознании как о die Leuchte, что можно перевести лишь единственным способом – «сияющий свет» (S. Freud, 1933).

Он сопровождает это почти религиозное словосочетание ироническим примечанием и пишет о сознании: «О нашей жизни можно сказать, что она немногого стоит, но это все, что у нас есть. Без проливающего свет сознания мы бродили бы во тьме глубин нашей психики». Обычно переводчики переводят с немецкого «die Leuchte» как освещение, просвещение.

Подчинив психоаналитическую методологию жестким и аскетичным правилам, которые лишают ее социального звучания, Фрейд поставил наблюдения за собственным «я» и коллективным «мы» исключительно на службу изучения подсознательного. Медитативные методы, которые могут принести исцеление тем, кто в этом нуждается, кто достаточно любопытен, чтобы обратиться к ним, и здоров настолько, чтобы принять их, – набор, который в некоторых сообществах делает психоаналитиков кем-то вроде новой элиты. Однако более систематическое изучение «я и мы» не только необходимо для понимания психосоциальных феноменов, но и обязательно для по-настоящему универсальной психоаналитической психологии. Я вполне представляю себе сложности лингвистического определения «я», так же, как мы говорим об эго или идентичности. И все же именно чувство «я» заставляет нас разглядеть «себя» или множество разных «себя», в то время как все варианты самоосознания имеют общее свойство, а именно осознанную целостность «я», последовательно проживающего эти варианты и способного их осознать. Таким образом, «я» в конце концов является основой простого вербального подтверждения того, что каждая личность является центром сознания в универсуме поддающегося передаче опыта, центром настолько сверхъестественным, что это равносильно ощущению самой жизни и, более того, является важнейшим условием существования. В то же время двое (или более людей) могут разделить взгляд на мир и понять язык друг друга, могут превратить свои «я» в «мы». Было бы чрезвычайно интересно обрисовать эволюционный контекст, в котором местоимения «я», «мы» и «они» выступают в своем полном значении относительно модусов органов, постуральной и сенсорной модальностей и пространственно-временных характеристик мировосприятия.

Что же касается «мы», то Фрейд утверждал ни больше ни меньше как: «Несомненно, что связь каждого индивида с Христом является и причиной их привязанности друг к другу» (1921). Вместе с тем мы видим, что он пишет об «искусственных массах», как он это называет, – о церкви и армии. Однако факт заключается в том, что все идентификации, которые порождают «братства» и «сестричества», зависят от коллективной идентификации с харизматичной фигурой, начиная с родительской и заканчивая фигурой лидера или Бога. Когда Моисей спросил Бога на горе Синай, что он должен ответить людям, когда они спросят его, кто говорил с ним, то получил ответ «Я ЕСТЬ ТОТ, КТО Я ЕСТЬ!» («И Бог сказал: “Я есмь Сущий, так скажи сынам Израиля: Сущий послал меня к вам”»). Это экзистенциальное значение, без сомнения, является центральным для эволюционного шага к монотеизму и распространяется на связанные с ним патриархальные и монархические феномены (Erikson, 1981). Это вновь напоминает нам о значении первого взаимного распознавания новорожденного и главного другого (матери), имеющего значение в течение всей жизни и вечного переноса этого на высшего «другого», который «да обратит лице Свое на тебя и даст тебе мир». Здесь можно было бы задаться вопросом, как в тех или иных языках отцовство и материнство, братские и сестринские связи, отраженные в слове «мы», на разных стадиях развития заставляют принять нас общую идентичность, переживаемую как наиболее реальную. Однако для этого необходимо обратиться к самой концепции реальности, которая, как я с сожалением отмечал ранее, слишком часто рассматривается как «внешний мир», к которому приходится приспосабливаться.

Эго как концепция и как термин, конечно же, не является изобретением Фрейда. В схоластике эго обозначает единство тела и души, а в философии – постоянство сознательного опыта. Уильям Джеймс в своих письмах (William James, 1920) говорил не только о «всеохватном эго, творящем непрерывность времен и пространств», но также об «активном напряжении эго» – термин, передающий саму сущность субъективного здоровья. Представляется, что Джеймс (который отлично владел немецким) имел в виду субъективное чувство «я», а также бессознательные механизмы работы эго как составной части личности. Но очевидно, что одной из функций бессознательной работы эго является интеграция опыта таким способом, что «я» получает некое центральное место в масштабах бытия: так что оно может ощущать поток событий как эффективный делатель, а не бессильный страдалец. Активное и созидающее, а не инактивированное (слово, которое предпочтительнее, нежели «пассивное», поскольку можно быть активным в пассивности); находящееся в центре и инклюзивное, а не задвинутое на периферию; селективное, а не перенасыщенное; осознающее, а не растерянное, – все это относится с чувствованием бытия как пребывания дома, в своем времени и пространстве, и чувстве избранности, которое ты сам избрал.

Пока все ясно. Однако проблема человека состоит в том, что в развитии от стадии к стадии его базовое ощущение себя как центра должно вновь и вновь получать подтверждение от все большего количества людей: некоторые из них близки настолько, что могут быть признаны индивидуумом «другими» в значимых сегментах его жизни, однако в большинстве своем – это неопределенное количество взаимосвязанных индивидуумов, которые стремятся подтвердить свое чувство реальности, делясь им или даже навязывая и при этом одновременно отделяя его. С психосоциальной точки зрения недостаточно лишь признать, что эго приспосабливается к внешней реальности. Поскольку адаптация человека всегда имеет характер конфликта, к тому времени, когда эго может уверенно контролировать адаптацию, оно уже впитало в себя адаптивный опыт и пережило интенсивные интроактивные идентификации. Фактически немецкая модель реальности Фрейда, слово Wirklichkeit (в котором мы видим связь с английским «works» – «работы», «механизм»), имеет активные и диалоговые коннотации и должно переводиться как «актуальность» и пониматься, как мне представляется, как «взаимная активация».

В таком случае реальность должна обладать рядом обязательных компонентов. Все они зависят, в психоаналитическом контексте, от инстинктуальности, которая, в отличие от животной инстинктивности, направляет аффективную энергию в распоряжение эго и затем работает на включение развивающихся способностей в явленный и коллективный мир. Таким образом, мы можем сказать, что ребенок учится «любить» даже те факты, которые можно назвать, верифицировать и поделиться ими и которые, в свою очередь, дают пищу этой любви.

Что же касается трех неотъемлемых компонентов зреющего чувства реальности, то чаще всего говорят о фактичности как об обыкновенном ощущении «вещного» мира фактов, который воспринимается с минимальной возможностью искажений и отрицаний и получает подтверждение, максимально возможное на данной стадии когнитивного развития и состояния развития науки и технологий. Второе значение слова реальность – убедительная связность и порядок, которые обращают известные нам факты в контекст, позволяющий (с большей или меньшей степенью удивления) осознать их природу: это истинная ценность, которая может быть разделена с теми, кто владеет тем же языком и имеет ту же картину мира.

«Понятность» (Begreiflichkeit, как называл это Эйнштейн) представляется подходящим словом для этого аспекта реальности [8] . Альтернативным термином является более наглядная контекстуальность, поскольку именно поразительное переплетение фактов придает им характер некоего откровения. Лишь поддерживая соответствие между этой троичной реальностью и основными стадиями развития индивидуума, коллективный этос получает максимальную энергию, питаемую достаточным количеством его членов.

Таким образом, реальность как жизнеспособное мировозрение (даже тогда, когда она скромно называется «образом жизни») является в идеале всеохватной концепцией, направляющей рациональное внимание на отбор фактов, которые могут получить подтверждение; она высвобождает целостное видение, поддерживая чувство непрерывности, и актуализирует этическое партнерство со строгой профессиональной ответственностью.

И наконец, образы мира должны заново вырастать вместе с отдельным индивидуумом, при том что они должны обновляться в картине мира каждого следующего поколения. Теперь мы могли бы пересмотреть все то, что было описано в предыдущих главах, от модусов органов до постуральных и сенсорных модальностей, от нормативных кризисов жизни до противоречий психосоциального развития, и попытаться показать, как картина мира создает универсальный контекст и значение для всех этих феноменов. Только так индивидуальное «я», поскольку оно вырастает из самых ранних телесных переживаний – и из того раннего инстинктуального развития, которое мы назвали нарциссическим, – научается способности ориентироваться в мире. В таком случае приступать к изучению картины мира всегда следует с потребности любого «я» в базовой пространственно-временной ориентации, а затем уже обращаться к способам, какими сообщество создает сеть соответствующих перспектив, таких как дневной распорядок, годовой цикл, разделение труда, участие в ритуальных мероприятиях – и так далее вплоть до ограничений и «границ», как их понимал К. Эриксон (К. Erikson, 1966), за которыми начинается внешнее и непохожее.

Я уже обращался к этим проблемам, представив перспективы взросления в американской жизни, но сделал это достаточно бессистемно (1974; 1977), но я убежден, что клинические психоаналитические наблюдения могут дать неоценимый материал для понимания глубоко подсознательной и предсознательной включенности любого индивидуума в картину мира, как принятой, так и меняющейся. Мы увидим потенциальную взаимодополняемость соматической, социальной и эго-организации во всех присущих человеку конфликтах и деструктивных противоречиях. Такие исследования, проводимые в различной исторической среде, будут тем более эффективны, так как психоанализ все больше начинает интересоваться своей собственной историей с ее идеологическими и этическими аспектами. Только новый тип культурной истории способен продемонстрировать, как все аспекты развития индивидуума согласуются или расходятся с общей схемой, предлагаемые в рамках жизненных циклов систем религиозных верований, исторических постулатах, политических и экономических идеологиях, экспериментальных приложениях научных теорий.