Чтение онлайн

Вероятно, наиболее емкое описание динамического взаимодействия эго и этоса дано Фрейдом на заре развития психоанализа в его «New Introductory Lectures on Psycho-Analysis» («Новый цикл лекций по внедрению в психоанализ»):

Как мы видим, здесь Фрейд находит для некоторых аспектов исторического процесса место в супер-эго – в этом внутреннем органе, распространяющем моралистское давление на нашу внутреннюю жизнь, против которого эго должно защищаться, чтобы сохранять относительную свободу от парализующего внутреннего подавления. Фрейд также возражает против «материалистского взгляда на историю», который, говорит он, придает большое значение политическому подавлению, заявляя, что «человеческие “идеологии” есть не что иное, как продукт и надстройка современных им экономических отношений»:

Это утверждение позволяет сделать серьезные выводы, важные для психологического исследования революционных сил и методов; но что самое удивительное, оно предполагает, что при реконструкции внутриличностной динамики психоаналитик может и должен принимать во внимание функцию супер-эго как носителя традиции, особенно с точки зрения его сопротивления изменениям и освобождению, – это предположение объясняет, каким образом исторические тенденции отражаются во внутренних конфликтах, и указывает направление для изучения. Однако хочу подчеркнуть: то, что мы обнаружили в супер-эго как отголоски детских этапов развития, есть, согласно Фрейду, не только отражение актуальной идеологии, но и старой, которая давно уже превратилась в морализаторство. Для супер-эго достижение баланса между фантазийной эдиповой стадией и инфантильным кризисом «инициативность против вины» означает укрепление системы запретов, которые должны тормозить слишком буйную игровую инициативу и помогать формировать базовую моральную и даже моралистскую ориентацию.

Как я уже говорил, я бы тогда рассматривал подростковый возраст как когнитивно и эмоционально открытый для новых идеологических образов, которые направляют фантазию и энергию молодого поколения. В зависимости от исторического момента это будет означать подтверждение или отрицание существующего порядка, даже обещание будущего, более радикального или более традиционного и, следовательно, преодоление путаницы в идентичности. Помимо этого, мы можем приписать зрелости – именно потому, что она перерастает избыточное инфантильное морализаторство или идеологизацию юношеского периода, – потенциальную этическую значимость, созвучную генеративным обязательствам данного периода и необходимости хотя бы в мизерной степени зрелого и долгосрочного планирования в соответствии с исторической реальностью. И здесь даже революционные лидеры должны выработать и проводить в жизнь свою идеологию с твердым моральным чувством и с оглядкой на этику. (Что же касается наших представлений об эволюции, то генеративная этика предложила бы нам новую версию золотого правила: поступай с другими так, чтобы это способствовало их развитию, как если бы это способствовало твоему (Erikson, 1964)).

Попутно напомним, что, описывая стадии жизни, на которых происходит ритуализация морального, идеологического и этического потенциала – детство, подростковый возраст и зрелость, – мы предупреждали о соответствующих им формах обрядовости: морализаторстве, тоталитаризме, авторитаризме. Также, возможно, было бы полезно напомнить наше обещание визуализировать все эволюционные и возрастные факторы в эпигенетическом разрезе, а именно:

Таким образом, мораль обладает возможностью включать в себя этические и идеологические характеристики, точно так же как идеология содержит моральные и этические черты. Следовательно, присутствие морального и идеологического мышления в этической позиции никак не может считаться отголоском детского или подросткового возраста, поскольку они сохраняют свой потенциал для интеграции в стадию генеративной зрелости с учетом исторического своеобразия момента.

Возвращаясь в заключение к базовому псхоаналитическому методу, мы должны вспомнить про две его неотъемлемые функции: это освобождение (согласно концепции Гиппократа) взрослых индивидуумов (пациентов или кандидатов на обучение) от угнетающей и подавляющей их тревожности детства как уже прожитого этапа и ее влияния на жизнь и личность; вместе с тем этот дидактический и уникальный научно-исследовательский метод позволяет обнаружить фиксацию человека на его прошлом в филогенетическом и онтогенетическом аспектах. Интересно отметить в этой связи, что стремление человечества к зрелости было частью этоса прошлого века. Так, в своих рукописях 1844 года Карл Маркс заявлял, что «как все в природе обретает свою сущность, так и человек должен совершить свой исторический акт становления» (Tucker, 1961). В оригинале Маркс использует слово Entstehungsakt, которое имеет коннотацию с активным «зарождением», «вставанием во весь рост», «становлением»; совершенно очевидно, что речь идет о достижении зрелости всего человеческого рода. Слова Маркса можно сравнить с идеалистским утверждением Фрейда: «Я добавлю, что цивилизация – это процесс на службе Эроса, желающего собрать сначала отдельных индивидов, затем семьи, племена, народы, нации в одно большое целое, в человечество» (1930). Утверждение, что такое будущее требует достижения человечеством зрелости, как мне видится, объясняет систематический интерес Фрейда к вопросам потенциально фатальной регрессии к инфантильным, примитивным или архаичным аффектам и образам; человеческое существо будущего, вооруженное знанием об этих «доисторических» фиксациях, возможно, получит лучший шанс на то, чтобы стать взрослым, осознанным представителем человеческого рода. В наших терминах это будет значить, что зрелое человечество преодолеет псевдо- (или квази-) видообразование, то есть разделение по воображаемым видам, наполняющее отрицание зрелого индивидуума моралистским обоснованием ненависти к другим. Такое «разделение на виды» питает самые жестокие и реакционные качества супер-эго, особенно в тех случаях, где оно опирается на узость племенного сознания, представления о кастовой исключительности, националистическую или расистскую идентичность, что в ядерную эпоху в целом является угрозой самому существованию видов.

Слово эрос, употребленное в данном контексте, еще раз подчеркивает тот факт, что теория психоанализа начиналась с предположения о всепроникающих инстинктивных силах, которые в своей высшей форме воплотятся во всеобъемлющей любви. Но это слово подсказывает нам, что мы полностью игнорируем еще один универсальный жизненный принцип, а именно логос, который управляет когнитивной структурой фактического мира, – тема тем более важная сегодня, когда технология и наука впервые в истории наметили возможность действительно универсальной и коллективно спланированной физической среды. Однако мир, существующий пока в образе универсальной технологии и красочно описываемый средствами массовой информации, может обернуться образом абсолютно искусственного порядка, спланированного по жестким логическим и технологическим принципам, – образ, который опасным для нас образом не учитывает того, что мы не раз описывали на этих страницах, а именно дистонические и антипатические тенденции, угрожающие организменному и общественному существованию, от которых зависит экология психической жизни. Теоретические и практические способности человеческого разума должны опираться на эволюционирующую, или, как скажем мы, жизненно-историческую ориентацию и на особое историческое самосознание. Историк Коллингвуд сформулировал это так: «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нем, осознает себя его частью» (Collingwood, 1956). Эти слова всегда производили на меня большое впечатление, поскольку они выражают также суть психоаналитического метода. Готовясь к празднованию столетия Эйнштейна, я попытался сформулировать, каким образом психоаналитический метод исследования одновременно и допускает систематическое осознание особого рода относительности, и нуждается в нем. Что касается самой идеи относительности, все революционные достижения естественных наук, безусловно, имели когнитивные и этические последствия, которые вначале казались угрожающими доминировавшему до тех пор образу мира с его весьма упорядоченными подтверждениями базовых измерений чувства «я». Так, например, Коперник пошатнул представления о позиции человеческого существа (и Земли), стоящего в центре Вселенной, что, несомненно, было конвенцией, которая поддерживала естественное самоощущения центричности каждого «я». Но в конце концов такое многоаспектное прозрение, каким было создание коперниканской теории, сопровождаемое радикальной переориентацией науки, подтвердило адаптивную силу человеческого сознания и стимулировало формирование более рационального и открытого к новому центрального этоса. Так и теория относительности, которая поначалу казалась невозможной в своих релятивистских выводах, выбивавших твердые основания из-под возможности «твердой» точки зрения, открывает новые горизонты, за которыми относительность позиций неизменно согласовывается друг с другом.

Для сравнения надо сказать, что заслуга Фрейда состоит и в том, что он поместил человеческое сознание на периферию более широкого понятия «ид», этот плавильный котел стремлений, энергию которых (в век, познавший возможности преобразования природной энергии) он считал «равной в достоинстве». Но почему же, задал я вопрос в моей работе «Psychoanalytic reflections on Einstein's Centenary» «Психоаналитические размышления о столетнем юбилее Эйнштейна» (1980b), Эйнштейн и Фрейд не доверяли методам друг друга? Ведь создается впечатление, что – хотя, возможно, это кажется лишь мне – принцип относительности, или хотя бы один из любимых Эйнштейном примеров (отношение между собой двух вагонов движущегося поезда), может быть применен и к главному методу Фрейда.

Психоаналитическая ситуация, предполагаю я, может быть рассмотрена как модель, в которой сознание психоаналитика и пациента являются двумя «системами координат», движущимися относительно друг друга. Кажущееся спокойствие и обезличенность психоаналитического взаимодействия запускают и усиливают у пациента «свободный поток» «ассоциаций», который с разной скоростью может перемещаться в отдаленное прошлое, или в непосредственное настоящее, или в желаемое, но вызывающее страх будущее и одновременно – в сферы конкретного опыта, фантазий и снов. Симптомы пациента указывают на заторможенность развития в настоящем, одновременно на зацикленность на одной или нескольких основных патологиях предыдущих стадий жизни. По этой причине можно ожидать, что свободные ассоциации инициируют анализ и позволят припомнить и оживить, часто в символически завуалированной форме, конфликты, присущие предшествующим стадиям и состояниям. Однако их общий смысл остается до конца неясным до тех пор, пока пациент не осуществит в своих фантазиях и мыслях «перенос» на личность психоаналитика некоторых из своих оживших и более или менее иррациональных образов и аффектов и ранних периодов жизни.

В свою очередь психоаналитик сам прошел «психоаналитический тренинг», который научил его постоянному, но (в лучшем исходе этого процесса) дисциплинированному и скромному осознанию блужданий собственного разума сквозь эволюционное и историческое время. Так, наблюдая за пациентом и рассматривая его вербализацию в свете того, что было известно об общем направлении его или ее жизни, психоаналитик остается постоянно готовым к осмыслению того, как настоящее состояние пациента и его прошлые конфликты отражены в жизненной ситуации и возрождают чувства и образы из соответствующих этапов его или ее собственной жизни, – другими словами, он сам осуществляет «контрперенос». Такая сложная взаимная игра не только помогает выявить проблему, но и обнаружить (и осмыслить) возможную подсознательную соотнесенность фантазий и отрицаний слушателя с фантазиями и отрицаниями пациента.