Чтение онлайн

Родители часто жалуются на отчуждение подростка в семье — появляются «свои» дела, «своя» компания и т. д., в которые подросток в общем-то не склонен посвящать родителей. Собственное мнение подростка — то полемическое, то эпатирующее — встречает избыточно серьезное отношение взрослых, видящих в этом мнении едва ли не «программу жизни». Позиции родителей внутренне противоречивы. Им трудно угнаться за темпами развития подростка, отойти от стереотипов общения с ним как с ребенком. Объективно готовя подростка к жизни взрослого, по крайней мере, понимая закономерность повзросления и независимости детей, родители не готовы к этому субъективно. Как раз теперь — на пороге взросления детей — они не столько действительно не верят в их возможности, сколько не могут сами остаться без детей — «отпустить…, быть без них…, заполнить пустоту». В многодетных семьях это протекает легче. Но, в целом, это то время, когда родители, отпуская, не отпускают, а дети, уходя, не уходят. Потребность в эмоциональной близости с родителями не только не уменьшается, но и увеличивается, становясь, правда, иной — более избирательной, дифференцированной: «…с товарищами приятнее развлекаться, с друзьями — говорить о своих переживаниях, но в трудную минуту лучше все-таки обратиться к маме» [49] . Мальчики в трудных ситуациях ищут совета у матери и отца, девочки — у матери и друзей. Как можно видеть, для родителей понимание подростка и его проблем, чтобы оно было успешным, должно быть неотделимо от понимания собственных проблем: быть родителем самого «хорошего» подростка, в целом, труднее, чем даже «трудного» ребенка.

Нередко говорят о специфической «подростковой психике». Видимо, продуктивнее различать напряженность психического функционирования в этом возрасте и социальные аспекты пубертатного периода. В осмыслении последних может быть полезен учет некоторых специфических реакций подросткового возраста [Личко А. Е., 1979, 1983].

Реакция эмансипации выражается в стремлении освободиться от опеки взрослых, зависимости от них. В крайних случаях, определяемых то структурой характера подростка, то микросоциальной ситуацией, то тем и другим вместе, эта реакция напоминает «кризис 3-летних» с его самоценными негативизмом и упрямством. Еще не готовый к налагаемым самостоятельностью обязанностям, подросток склонен настаивать на следующих из нее правах и нуждается не столько в самостоятельности, сколько в признании взрослыми его самостоятельности в принципе. Далеко не всегда эмансипация принимает форму оппозиции — подросток стремится не противостоять взрослым, а встать в один с ними ряд, стать равным им, что невозможно в условиях полной зависимости от них. Нет необходимости доказывать, что реакции эмансипации могут выражаться в сфере сексуального поведения.

Реакция группирования со сверстниками представляет собой как бы оборотную сторону реакции эмансипации. Она проходит через всю историю человечества в виде образования мальчиками среднего и старшего подросткового возраста однополых групп с четкой иерархией ролей и обязанностей, своими ритуалами посвящения, территорией и особым жаргоном и т. д. Сегодня такие группы часто разнополы и нестабильны но составу, их внутренняя жизнь не регламентирована и они представляют собой, по существу, спонтанные досуговые группы. Времяпрепровождение в них выглядит со стороны пустым, нецеленаправленным — за исключением цели так или иначе развлечься, «убить время». Действительно, в них, по выражению Я. Корчака (1966), скука приобретает иногда черты массового психоза. И все же было бы неверным игнорировать то обстоятельство, что «пустые» жизнь и болтовня в этих группах каким-то образом отвечают эмоциональным потребностям их участников. Бороться с реакцией группирования бессмысленно. Но получившая широкое распространение инициатива Ленинграда по созданию подростковых клубов по месту жительства показывает, что реакция группирования может быть положена в основу обладающей высоким воспитательным потенциалом работы [Махов Ф. С, 1982].

Было бы ошибкой сводить все это к реакциям подросткового возраста и не видеть за ними подростковые дружбу и влюбленность. Им посвящены серьезные работы И. С. Кона и В. А. Лосенкова [Кон И. С, 1987]. Часто, сближаясь между собой до неразличимости и отличаясь не только высокой эмоциональной значимостью, но и высоким эмоциональным накалом, страстностью, они отвечают одной из ведущих потребностей человека — быть понятым и принятым кем-то (как точно сказано поэтом Ларисой Миллер, «все мы звуки, все мы ищем отзвука себе») — и связаны с необычайно интенсивным звучанием в этом возрасте своего внутреннего «я». Важное значение придается подростками сочувствию и пониманию со стороны друга. Для мальчика понимание — скорее объективное знание о человеке и интеллектуальное сходство с ним, а для девочки — сочувствие, сопереживание. Не столько подросток выбирает дружбу, замечает И. С. Кон (1987), сколько дружба втягивает в себя. Именно она часто становится той немедицинской спонтанной психотерапией, которая помогает подростку в трудных жизненных и проблемных внутренних ситуациях. Преувеличенное мнение многих взрослых о «развращенности» подростков («мы были не такими») может оказаться серьезным препятствием для воспитания. Неуважение, оскорбительные подозрения, компрометирующая информация в адрес объекта привязанности подростка, как правило, отвергаются им, но в любом случае травмируют и иногда могут сказываться на построении межличностных контактов в будущем. Избыточно серьезное отношение взрослых (часто склонных экстраполировать преходящие моменты на будущее и видеть в сегодняшнем поведении прообраз всей будущей жизни) к влюбленности подростка с восприятием объекта ее как завтрашних мужа или жены своего ребенка также неуместно. Подросток к такой перспективе еще не готов, и «заземление» его чувств лишает первую влюбленность свойственного ей очарования. Одних подростков это толкнет к ускорению начала половой жизни, других заставит стыдиться того, что составляет счастье и смысл этого периода их жизни.

Даже если у взрослых есть веские основания возникшие отношения считать нежелательными, а чувствительность сына или дочери — излишними, лучше в первую очередь проявить уважение к чувствам и отношениям детей, а уж потом пытаться разумно влиять на них. Для этого не нужны педагогические знания — достаточно просто следовать основным законам человеческого общения: пониманию, доверию, уважению, такту.

В связи с представлениями о смывающей плотины воспитания, неуправляемой «подростковой психике» следует заметить, что новейшие исследования опровергают их. Так, супруги Offer [цит. по: Кон И. С, 1984) в начале 70-х годов завершили обследование юношей 14–22 лет из одной и той же социальной среды. Только для 21 % это был период тяжелых внутренних и внешних конфликтов, 23 % прошли этот период ровно и спокойно; у 35 % бурное взросление было психологически безболезненным, у 21 % — не удалось достоверно квалифицировать. Работы советских исследователей [Пахальян В. Э., 1981; Хазанова М. А., 1984] указывают не только на лучшую социальную адаптацию подростков при благоприятном семейном климате, но и на то, что с благоприятными отношениями в семье связаны лучшие перспективы личностного развития, более высокий уровень самореализации и низкий — тревожности.

В изолированном подходе к вопросам пола, не включенном в систему нравственного воспитания, заложены, как показывал А. Ц. Макаренко, наиболее нежелательные воспитательные потенции. Но замалчивание этих вопросов является разновидностью ханжеской лжи и подрывает саму идею гармонического воспитания, воспитания коммунистической нравственности, которой принципиально чужда проповедь аскетизма. Авторитарно-директивный бесполый стиль воспитания должен быть отвергнут не только из-за неэффективности, но и потому, что, вопреки благим намерениям неумелых воспитателей, он воспитывает в подростке изоляцию от мира взрослых, неуверенность в себе и своих мужских и женских качествах, плохо осознаваемую (а потому часто особо сильную) установку против любой дисциплины в последующем. Такому воспитанию, как правило, сопутствует идеализация или намеренное приукрашивание взрослыми собственной жизни, выставление ее как непреложного стандарта и образца для копирования. О таком воспитателе не без злой иронии пишет Л. Лиходеев: «Сам он никогда в жизни не целовался, детей ему принес аист, а самого его нашли в капусте во время борьбы с вредителями овощных культур: боролись-боролись, смотрят — лежит! Он никогда никого не любил, его никогда не лихорадило под городскими часами, он никогда не плакал от ревности. Он никогда не дарил цветов просто так, без повода и случая… А тем не менее и у мальчиков, и у девочек есть глаза, и ресницы, и брови, и губы, а у некоторых даже красивые волосы. Имеются у них даже руки, ноги и колени. И у девочек они красивее, чем у мальчиков. Такова уж игра природы. Но именно это обстоятельство не дает покоя моралистам-любителям, которые произошли от капустного листа, особой красотой не отличающегося. Поэтому они считают себя единственными знатоками вопроса: как быть с таким несчастьем, как живой и теплый человек? Что же происходит? Происходит ханжество. Происходит ложь, прикрытая ангельскими хитонами. И дети в возрасте до шестнадцати лет понимают это не хуже детей в возрасте после шестнадцати» [50] .

Подросток хочет видеть во взрослом не подавляюще недосягаемый идеал-образец, не проповедующего одно и делающего другое ханжу, а человека со своими достоинствами и недостатками, убеждающего всем своим прошлым и настоящим опытом, что жизнь не дается легко, не протекает безоблачно ясно и непогрешимо, что единственный достойный путь в жизни — непрерывное самосовершенствование.

Другая разновидность упущений питается отрывочными сведениями о новых веяниях в воспитании. Результатом становится снятие всякого контроля взрослых, морально-этическая вседозволенность при предоставлении «полезных» знаний (в этих условиях они в лучшем случае бесполезны). Многие взрослые к тому же считают своим долгом обеспечить подростку бесконфликтное существование, избавить его от столкновений с жизнью и от всяких переживаний. Так, мать одной девочки рассказала, что после посещения спектакля, который обеим очень понравился, она дала дочери таблетку элениума — «Девочка так разволновалась!». Результатом такого «спасения» становится отсутствие нравственной устойчивости личности, приводящее к отчаянию, неуверенности в себе и неверию в людей либо к правонарушениям.

Уважение к личности подростка, к его трудностям и проблемам, серьезный и доверительный обмен мнениями, попытки опровергнуть (а не отвергнуть) неверные представления, мотивировать свои советы (а не насаждать желательный стиль поведения принудительно), способствовать стремлению и умению разрешать неизбежные в жизни конфликты, через разумный и тактичный контроль вырабатывать чувство ответственности за себя и других — тот путь, который обеспечивает человеческие права подростка и обогащает его личность. Означает ли это недопустимость принуждения? Оно может и должно быть применено, когда оно справедливо, если применение его не есть проявление слабости воспитателя, если оно исходит от уважаемой (не обязательно любимой) подростком личности. Мы не можем не возразить против довольно распространенной утрированной оценки личного примера воспитателя, когда к его жизни и поведению предъявляются невыполнимые в рамках его биографии требования. Личный пример воспитателя — это его отношение к жизни и себе, адекватное нравственным требованиям к человеку, а не прописным истинам ханжества. Обсуждая стиль общения с подростком, И. С. Кон подчеркивает, что «единственно правильный стиль — стиль проблемный. Мы должны с учетом возрастных особенностей, но всерьез и без малейшего вранья говорить, каково состояние дел. (…) Если мы включаем молодого человека в социально значимую деятельность и в обсуждение реальной задачи, только тогда он начинает ощущать себя хозяином жизни, несущим за нее ответственность» [51] .

Полностью оградить подростка от столкновений с вопросами пола и сексуальности невозможно и не нужно. Гораздо важнее помочь ему понять и почувствовать, насколько обедняет мир человека опошление представлений об отношениях полов. Но не следует принимать за такое принижение совместные обсуждения подростками сексуальных проблем, свойственные подросткам совместные сексуальные эксперименты, рассказывание сексуальных анекдотов, рисунки сексуального содержания и т. д. Сами по себе они не болезненны и не страшны, будучи неотъемлемым элементом подростковой субкультуры (до известных, разумеется, пределов, которые точно обозначены быть не могут). Наибольшую настороженность должны вызывать те, кто молчаливо присутствует при этом, не участвуя в происходящем, но и не покидая компанию, не протестуя: следствием такой интенсивной сексуальной стимуляции и никак не разряжаемого напряжения могут быть те или иные сексуальные затруднения в последующей жизни. Эротические рисунки подростков отличаются явно недостаточной информированностью авторов о поле и сексуальности, аффективным увеличением и утрированностью (порой гротескной) гениталий и действий. В ряде случаев они наводят на мысль о хорошо известном психиатрам ритуале символического уничтожения навязчивостей. В литературе есть указания на возможность их психотерапевтического использования. Оптимальная тактика воспитателей заключается в спокойном и убедительном разъяснении того, что едва ли следует навязывать другим свои аффекты и переживания, в которых самому бывает трудно разобраться.