Чтение онлайн

Следует также иметь в виду, что в 80-е гг. в стихах – откликах многих поэтов на введение военного положения резко усиливается публицистическое начало. Эмоциональный протест против насилия содержится в стихотворениях, изданных за рубежом либо в нелегальных издательствах в стране, 3. Херберта, С. Бараньчака, А. Загаевского, Я. М. Рымкевича, А. Мендзыжецкого, Ю. Корнхаузера, В. Ворошильского, Э. Липской и др. В. Ворошильский, несколько молодых поэтов были интернированы либо вынуждены скрываться. Этот опыт нашел отражение в их поэзии – В. Ворошильский «Зеркало. Дневник интернирования» (1983); Т. Яструн «На перекрестке Европы и Азии» (1982); «Белый луг» (1983); Я. Полковский «Огонь» (1983); А. Павляк «Военный черновик» (1983) и т. д.

Проза. В прозе 70-80-х гг. прослеживаются не столько новые тенденции, сколько продолжение и обогащение тематических и стилевых линий, прочерченных в 60-е гг. Расширяются контакты писателей с мировой литературой XX в., постепенно размываются искусственные границы между литературой в стране и в эмиграции. В 70-е гг. в литературу входит много молодых писателей. Например, только в 1974–1978 гг. дебютировали первыми книгами 182 прозаика, а еще 38 опубликовали свои вторые книги. Несмотря на это, достижения в прозе этого периода (как впрочем и в поэзии, и в драматургии) связаны главным образом не с новыми именами, а с новыми произведениями уже известных писателей – Е. Анджеевского, Т. Конвицкого, Я. Ивашкевича, А. Кусьневича, В. Терлецкого, И. Неверли, К. Брандыса, Т. Новака, В. Мысливского, С. Лема и др. Примечательной новостью, начиная с 1981 г., стала так называемая «литература военного положения», хотя в ней и не появилось сколько-нибудь значительных произведений (о ней еще пойдет речь).

Именно в произведениях известных писателей проявилась одна из важных тенденций литературного процесса, объединяющая многие проблемно-тематические и жанрово-стилевые поиски польских писателей. Ее можно определить как художественный анализ тех событий в польской истории, которые сформировали день сегодняшний, как поиски истоков и корней современной общественной жизни. Эти поиски связаны и с осмыслением корней собственного творчества, с подведением некоторых итогов в прозе писателей старшего и среднего поколений, с приходом поры творческой зрелости для многих писателей.

В новеллистике Я. Ивашкевича 70-х гг. вновь поражает присущая писателю глубина психологизма, внимание к трудноуловимым состояниям и движениям души человека. Умудренность старости, память о прошлом, которая уходит из жизни вместе с ее носителем, апология жизни, которая вступила в фазу умирания и с которой надо достойно проститься, – мотивы и последних стихов Ивашкевича, и его рассказов.

Глубоко философичны рассказы сборника «Сады» (1974). В рассказе-воспоминании о днях юности «Сны» [17] , написанном в характерной для Ивашкевича элегической тональности с завораживающим музыкальным ритмом фразы, внешне все очень просто. Его героиня Лиза прощается с родным домом накануне отъезда в имение своего мужа. Этот обыденный факт приобретает в рассказе множество значений, он вызывает драматическую напряженность в отношениях юношей, Лизиных друзей, в их сердцах грусть расставания и предчувствие непоправимой утраты. Совершается неосознанное, неясное еще самим героям грустное расставание с полудетской влюбленностью, расставание Лизы с привычной жизнью, расставание больного Стася – с самой жизнью, расставание всех героев – с уходящей юностью.

В той же манере написан и рассказ «Сады». По словам самого писателя (в кратком предисловии к рассказу), «это род композиции, ландшафтов, людей, разговоров, событий – подлинных или возникших в моем воображении (…). Они весьма далеки от точности и значительно больше содержится в них Dichtung, нежели Wahrheit [18] » {163} .

Символично название рассказа «Serenite». «Оно означает, – объяснял писатель, – ясность и просветленность в природе и в душе, тишину, успокоение, да, пожалуй, слово „успокоение“ подходит больше всего…» {164} . Герой этого рассказа, восьмидесятилетний поэт, солдат двух мировых войн, гостит у своего друга, французского физика. В парке на берегу озера он пишет письма, воскрешающие его прошлую жизнь – частицу истории его поколения и всего народа. Адресат писем – пани Агата, последняя из его сверстников, оставшаяся в живых. Эту женщину, он когда-то любил, но так и не признался ей в этом…

Лирико-философское видение мира и тончайший психологизм в полной мере присущи и рассказам «Билек» (опубликован в 1979 г.) и «Мартовский день» (опубликован в 1985 г.). В них звучит завораживающая мелодия осени, перекликающаяся с шопеновской музыкой, столь любимой Ивашкевичем. «У мазурок Шопена, – писал он в рассказе „Билек“, – есть одна внутренняя нота, которая придает им очарование осени». Рассказы Ивашкевича – о быстротекущей жизни и неумолимости смерти. Уходит в прошлое мир пана Игнация, героя рассказа «Билек», рвутся последние нити, связывающие его с жизнью: умирает Билек, лошадь, к которой он был привязан, как к человеку, исчезает из дома картина «Купание коней», с которой пан Игнаций многие годы коротал одиночество.

Незаметно появляется философская символика и в рассказе «Мартовский день». Его герой, тринадцатилетний Марчин, радуется проснувшейся от зимнего сна природе, жаворонку в небе, журчанию ручья, неудержимо мчащемуся коню, опьяненному чистым весенним воздухом – радуется жизни. Но и Марчина коснулась полоса тени, ощущение непрочности и скоротечности бытия – в этой солнечный весенний день умирает его дед, единственно близкий ему человек.

Книгой Ивашкевича, подводящей своего рода итог многообразным творческим связям писателя с русской литературой и культурой, является «Петербург» (1975). Воссоздавая облик Петербурга разных исторических эпох, Ивашкевич пишет о нравах и обычаях, архитектуре и живописи, политике и литературе, истории и общественной мысли. Сквозь призму легендарного города на Неве Ивашкевич рассмотрел многие ключевые вопросы русской истории и культуры, их связь с судьбами Польши и поляков. Без «удивительного и волшебного» города, каким является для Ивашкевича Петербург, не было бы, по мысли автора, бесподобного взлета русской литературы в XIX в., великих творений Пушкина, Достоевского, Блока и других русских художников, которые составляют гордость мировой литературы, а также и многих выдающихся произведений польской литературы и искусства. Путешествие Ивашкевича в Петербург совершается в историческом времени, а облик города раскрывается как в размышлениях автора о его истории и в описаниях городских пейзажей, так и – прежде всего – через интерпретацию творчества других писателей, живших в Петербурге и писавших о нем: Радищева, Пушкина, Мицкевича, Достоевского, Блока, Виткевича, поэтов блокадного Ленинграда времен войны. Разные перспективы видения города создают своеобразный «стереоскопический» эффект, целостный образ Петербурга, который сам становится героем повествования и на который проецируются раздумья и переживания автора.

В 70-е гг., наряду с «Петербургом», внушительный цикл эссеистских, художественно-документальных, мемуарных книг Ивашкевича пополнили «Мои путешествия в Польшу» (1977), «Путешествия в Италию» (1977). В них сочетаются элементы исторического и социологического исследований, зарисовки пейзажей и быта, литературно-критические и искусствоведческие наблюдения. В них в полной мере проявились громадный жизненный опыт и эрудиция писателя, знание и понимание людей и проблем культуры, а также характерные черты эссеистики Ивашкевича: свободное обращение с материалом, доверительно-интимное обращение к читателю. Путешествия Ивашкевича по дорогам и городам – это и путешествия по страницам истории и культуры России, Польши, Италии, и путешествия по дорогам памяти. Они полны глубоких обобщений и ассоциаций, мудрых раздумий над человеческим бытием, над жизнью Польши и ее частицей – жизнью самого писателя.

Существенно для «Путешествий» Ивашкевича не только то, что они имеют прямой и переносный смысл. Существенна в них попытка, по словам Ивашкевича, «разговора с читателем и скромного осуществления дерзкого, заветного моего желания оставить после себя след на польской земле» {165} . «Путешествия» Ивашкевич называл синтезом всего своего творчества. И в «Петербурге», и в «Путешествиях в Италию» Ивашкевич беспрестанно проводит сопоставление культуры иных стран с уникальной культурой своей страны и в то же время чувствует, по его выражению, «нити, соединяющие столь далекие края, поля плодородной Украины, красные поля под Сиеной, бесплодные пески Стависко и розовые равнины западной Сицилии; я почти слышу, как все это звучит одним мягким аккордом. Все это объединено человеческим трудом и моим бедным разумом, который вдруг видит все в одной общей раме» {166} .

С этими книгами Ивашкевича связана волновавшая писателя проблема будущего прозаических жанров. Дальнейшее развитие прозы он видел не только в совершенствовании жанра романа, который считал неисчерпаемым, но и в упрочении позиций «невымышленной» прозы, литературы «человеческого документа» – дневников, воспоминаний, эссе и т. д.

Большие художественные и познавательные возможности такого рода прозы показали выдающиеся «человеческие документы», созданные в эмиграции и ставшие теперь доступными в Польше: В. Гомбрович «Дневники. 1953–1966»; Г. Херлинг-Грудзиньский «Дневник, написанный ночью» (1971–1988); Ч. Милош «Порабощенный разум» (1953), «Семейная Европа. Автобиография» (1959), «Видение над заливом Сан-Франциско» (1969), «Земля Ульро» (1977); А. Ват «Мой век» (1977); Ю. Чапский «Суматоха и призраки» (1981); Л. Тырманд «Дневник 1954» (1980); Е. Стемповский «От Бердичева до Рима» (1971); К. Еленьский «Совпадение обстоятельств. О прочитанном и пережитом за 30 лет» (1981) и др.

Одним из главных достоинств этих произведений явился взгляд на польские проблемы с определенной дистанции. Польские комплексы и стереотипы рассмотрены в них на широком, прежде всего общеевропейском историко-культурном фоне, увидены как бы через отражение в зеркале иных культур.

Важной чертой этой прозы, как и произведений такого же плана в самой Польше, была провоцируемая ею в читателе, который испытывает постоянное давление политических мифов и коллективных эмоций, потребность в интеллектуальном раскрепощении, в пробуждении собственного «я» в частице толпы, лишенной индивидуального существования и оболваненной пропагандой. «Дневник» Гомбровича открывается эпатирующей читателя записью: