Чтение онлайн

Цель автора – задеть читателя своим эгоцентризмом, еще раз, на собственном примере показать, что для него, как он писалв «Дневнике» о национальном вопросе, «личность является чем-то гораздо более значимым, чем нация». Национальная проблематика, по Гомбровичу, – это «проблематикаколлектива, в то время как я обращаюсь к проблематике личностной» {167} .

Одним из важных «человеческих документов» был «Дневник Варшавского восстания» (1970) М. Бялошевского. Он решительно взламывал устоявшиеся в официальной пропаганде и литературе представления о Варшавском восстании 1944 г., огромной национальной трагедии Польши. Бялошевского интересует не героика событий, а судьбы гражданского населения столицы, гораздо более многочисленного, чем отряды тех, кто выступил с оружием в руках. В описаниях автором своих переживаний того времени – переживаний подростка, стремившегося, как и его окружение, выжить, уцелеть в том аду, в который превратили Варшаву гитлеровцы, систематически, дом за домом уничтожая город (что фиксируется Бялошевским с топографической, можно сказать, точностью), раскрывается не представленная до тех пор в литературе часть правды о Варшавском восстании. Это – ощущение страха, безысходности, обреченности невольных участников страшного действия, неудержимо стремящегося к своему трагическому финалу. Подлинность дневниковых записей и воспоминаний автора, достоверность его переживаний и размышлений, раскрывающих новые черты жизни восставшего города, а также незаурядное мастерство писателя, использовавшего в книге живой разговорный язык варшавской улицы, сделали ее заметным явлением в польской литературе.

После «Дневника Варшавского восстания» Бялошевский издал еще ряд томов прозы – «Доносы действительности» (1973), «Шумы, склейки, нити» (1976), «Инфаркт» (1977), «Рассып» (1980). Он записывал в них наблюдения над мелочами своей повседневной жизни, свои воспоминания и заботы текущего дня (например, в книге «Инфаркт» описывается пребывание в больнице и санатории после перенесенного инфаркта), обыденные жизненные коллизии, встречи с людьми, разговоры и пересуды. Они передают содержание и ритм жизни «простых» людей, то есть большинства населения, и подчеркивают отстраненность от так называемой «общественной» жизни, которую усиленно навязывала официальная пропаганда. Образ жизни автора и его героев – рядовых обитателей Варшавы писатель виртуозно рисует с помощью неупорядоченного, небрежного, усеченного, но живого языка повседневного человеческого общения. «Я не выбираю языка. Я улавливаю тот, который рядом. Не выбираю и районов города. Я обращаюсь к тому, что пережил сам в последнее время, к тому, что видел в поезде. Или что прочитал…» {168} , – говорил о себе писатель.

В 1972–1974 гг. в журнале «Одра» (книжное издание – 1977) были опубликованы «Беседы с палачом» Казимежа Мочарского (1907–1975). Запись бесед профессионального журналиста, бывшего бойца подпольной Армии Крайовой, который по ложному обвинению сидел в одной тюремной камере с гитлеровским военным преступником, генералом войск СС Юргеном Штроопом, обернулась большим реалистическим документальным романом.

Штрооп руководил ликвидацией восстания в Варшавском гетто весной 1943 г., когда было убито и репрессировано свыше 71 тысячи человек. На примере жизни Штроопа Мочарский постарался ответить на вопрос, какой исторический, психологический, социологический механизм сплотил часть немцев в банду убийц, стремившихся установить свой Ordnung во всем мире. Штрооп страшен и зловещ своей обыденностью, монструозной «нормальностью». Он проще, примитивнее многих из своих литературных двойников, которым писатели часто приписывают сложные психологические глубины. Мочарский почти не комментирует высказываний Штроопа, он подводит читателя к самостоятельному выводу о том, что военных преступников типа Штроопа штамповала нацистская машина власти, вбивавшая в сознание ограниченных, тупых и в сущности безвольных исполнителей примитивные и безнравственные идеологические формулы, принципы беспрекословного подчинения власти, преклонения перед силой: «Власть всегда права», «Должен быть порядок», «Приказ есть приказ», «Честь – это верность» (фюреру и нацизму), «Война – биологический отсев нации», «В политике нет морали» и т. д. К тому же перед ними открывались неограниченные привилегии и возможности личного обогащения за счет убийств, уничтожения и ограбления целых народов.

Без особого преувеличения можно сказать, что важнейшие художественные достижения в польской прозе 60-80-х гг. связаны с парабеллетристическими (как их называют в польской литературной критике) жанрами – эссе, автобиография, дневник и т. д. Причин потребности в этих жанрах как у самой литературы, так и у ее читателей, у которых они пользуются огромным успехом, много. Их вряд ли можно объяснить только модой или «усталостью от фабулы» (такое объяснение встречается в литературной критике). Скорее всего, дело в поисках писателями новых оснований для развития литературы, которые они ищут в укорененности замыслов своих произведений в собственной биографии, часто весьма подретушированной, мифологизированной, дополненной вымышленными эпизодами. Таким образом достигается необходимая степень обобщения и возведение частного опыта в некий исторический символ.

Границы между жанрами «невымышленной» литературы условны, весьма подвижны и трудноуловимы, особенно между эссе и «человеческими документами», предназначенными для прижизненной публикации. Надо иметь в виду и частое взаимопроникновение элементов сюжетной и документальной прозы.

Такое стирание границ между рассказом и эссе характерно, например, для творчества К. Брандыса еще с 60-х гг. Эта линия была продолжена писателем и в последующих книгах – «Замысел» (1974), «Недействительность» (1978). Брандыс стал литературным героем четырех томов своего дневника «Месяцы» (1978–1987), в котором запечатлены размышления писателя о политических и культурных событиях в стране с конца 70-х гг., побудивших его присоединиться к демократической оппозиции коммунистическому режиму, а также воспоминания о личной жизни.

Показательно признание писателя: «У меня внутреннее сопротивление написанию романа, поэтому я охотнее пишу о себе самом. О том, что я пережил, и о том, что происходит. Мне кажется, что сегодня именно «Я» писателя более связывает его считающей публикой, которую интересуют дневники и для которой автор становится литературным героем» {169} .

Дневник писателя является несущей конструкцией романа Е. Анджеевского «Месиво» (о нем еще пойдет речь). Важным документом эпохи являются и книги-дневники писателя «Изо дня в день. Литературный дневник 1972–1979» (книжное издание 1988), «Игра с тенью» (1987).

Автобиография положена в основу многих значительных произведений: Т. Ружевича «Приготовление к авторскому вечеру» (1971); М. Кунцевич «Фантомы» (1971), «Натура» (1975) и «Диапозитивы» (1985); А. Кусьневича «Смесь нравов» (1985); А. Рудницкого «Краковское предместье на десерт» (1986) многих других.

И. Неверли в книге «Остатки от пиршества богов» (1986, нелегальное издательство «Нова») припомнил красочные эпизоды своего детства и юности, которые он провел в России в переломные для нее революционные годы (попав в Россию в 1915 г., Неверли бежал в Польшу в 1924 г., спасаясь от ссылки на Соловки). Эпизоды эти – из жизни будущего писателя в Симбирске, Пензе, Киеве – вписаны в большой контекст истории русской революции, последствия которой драматическим, а то и трагическим образом сказались на судьбах сотен миллионов людей.

Автобиографический характер имеет и книга Неверли «Беседа в саду 5 августа» (1978) – в день, когда в 1942 г. директор детского дома, врач и педагог Януш Корчак со своими воспитанниками погиб в гитлеровском лагере смерти. Книга и посвящена воспоминаниям о Корчаке, с которым Неверли работал в 1936–1939 гг.

В конце своего жизненного пути И. Неверли издал роман «Сопка голубого сна» (1986). Это красочная история жизни польского революционера, сосланного в 1906 г. в Сибирь на четыре года каторги и вечное поселение (и вернувшегося в Польшу в 1923 г.). Ссыльный поляк проявляет необычайную твердость духа, становится первоклассным охотником, настоящим хозяином сибирской тайги, обретает уважение окружающих, любовь, верных друзей и главное – духовную независимость.

Дальнейшие тома воспоминаний из цикла «Полвека» в 1978–1987 гг. опубликовал Е. Путрамент. В них содержится много любопытных (хотя и субъективно трактуемых) фактов, деталей, анекдотов из «коридоров власти» и Союза польских писателей. Можно назвать также «Мемуары» (1976) М. Хороманьского; «Другие сферы» (1979) X. Ворцеля; двухтомный «Дневник моих книг» (1978 и 1983) Р. Братного и книги многих других писателей.

Большой читательский успех имел «Дневник» 3. Налковской. В 1970 г. была издана его часть – «Дневник военных лет». Дневник Налковской ближе всего к автобиографическому роману тема которого – человеческая судьба в годы военных испытаний – раскрывается в мыслях, чувствах, поступках писательницы – законодательницы мод в предвоенных варшавских салонах, в годы оккупации вынужденной зарабатывать на хлеб, продавая папиросы в табачной лавке, стареющей женщины, нелегко переживающей свои личные неудачи. Но прежде всего человека, принадлежащего своему народу, готового разделить с ним любую судьбу, остро чувствующего народную трагедию, на фоне которой бледнеют личные горести.

В дни ежедневных массовых казней на улицах Варшавы, тотальной ликвидации восставшего гетто, расстрела Варшавского восстания 1944 г., в трудные годы лишений, отупляющего физического труда, неоднократных поисков жилища продолжался интенсивный духовный труд писательницы. От одиночества, от разочарования в человечестве она искала спасения, искала непреходящих гуманистических ценностей в свершениях человеческого разума, запечатленных в научных и философских трудах, в художественной литературе. Как самый дорогой экспонат своего «маленького музея жизни» она переносит с собой во время вынужденных переселений полку с любимыми книгами – французских философов и моралистов XVII–XVIII вв., Достоевского и др. «Уже четыре года, – записала Налковская 14.Х. 1943 г., – я не слышу радио, не вижу театра или кино, не участвую в жизни какого-либо коллектива. Нет собраний, докладов, нет еженедельников или ежемесячников, выходит лишь одна газета на польском языке. Жизнь проходит в слухах, нашептанных новостях, повседневных ужасах и страхах. В этой тишине, в молчании действительности книга приобретает огромное значение…» {170} .

Дневник был для Налковской не только средством «удержания мчащейся и навсегда исчезающей жизни» и не только складом наблюдений и размышлений, которые вошли в ее будущие послевоенные книги, но и возможностью «найти себя». Приводимые в дневнике факты, портреты людей, зарисовки и их моральная оценка создают целостную картину духовной жизни высокоинтеллектуальной и нравственной личности.

Всего в 1975–2001 гг. было издано шесть томов «Дневника» 3. Налковской, охватывающих жизненный и творческий путь писательницы с 1899 по 1954 г.