Чтение онлайн

Он был с севера. Не буду называть города, да и его имя выветрилось из моей памяти в вихре событий, он навсегда остался для меня только афганцем. Его появление было связано с вышеописанными событиями, он стал свидетелем моего унижения, оскорбления и насилия в чужой стране, и его, как мне казалось, презрение ко всем людям – и я не была исключением – сменилось любопытством: он изучал меня исподтишка, быть может, чисто подсознательно признавая неадекватность происходящего. Да и кто знает, какие мысли роятся в голове у людей, прошедших подобное пекло, как афганская война? А что до меня – ну, какое право я имею осуждать их, чьи руки обагрены кровью, которую нельзя смыть? Мне только жаль их до боли, что они будут до конца дней своих нести этот тяжёлый крест – грехи сильных мира сего!

– Как ты только живёшь здесь, в этой сумасшедшей, от-вратительной и грязной стране? – спросил меня афганец, когда между нами появилась невидимая ниточка, которая тянулась издалека через континенты и связывала нас, чьи дороги пересеклись в одной точке.

– Я просто пытаюсь здесь выжить, – ответила я.

Все люди одинаковы тем, что ищут простого человеческого сочувствия, и даже если не находят его, опустошаются, выбрасывая негатив, раскрываясь и рассказывая о своих горестях. Афганец не был исключением, он превратился в обыкновенного человека, забыв о том, что он – афганец.

Он имел собственный бизнес. Одним из источников дохода его частного предприятия была перепродажа автомашин, а приоткрывшиеся границы способствовали расцвету торговли. Германия и другие страны освобождались от излишков подержанных авто и машинного хлама, который незаметно рассасывался в необъятных просторах нашей Родины или исчезал в её глухих дебрях, серьёзно конкурируя с надменным ВАЗом.

Поздним февральским вечером два чёрных джипа пересекли границу Германии и Польши в районе приграничного польского пункта Колбасково. Афганец ехал вторым и был в машине один. Темнота опустилась мгновенно, появился лёгкий туман, и первая машина, которую вёл его компаньон и в которой восседала бухгалтер, обнимая портфель с документами, скрылась во мгле, и он потерял её из виду. Заметавшись, слишком поздно заметил две машины, прижавшие его джип спереди и сзади, не давая возможности бегства влево, а справа простиралось необъятное лесистое поле с торчащей прошлогодней стернёй, исчезающее в чёрной дали.

Решение пришло мгновенно – не раздумывая ни секунды, он свернул вправо, предпочитая смериться лошадиными силами джипа с мягкой почвой. Два ведущих вала машины и стерня – вот что спасло афганца. Но из огня, да в полымя. Ехал он всю ночь по овражисто-лесистой местности, а к утру выехал на какую-то дорогу. Занималась заря, светало. Он выключил фары. Не имея понятия, где находится, решил ехать дальше, в надежде встретить дорожный указатель.

Неожиданно за крутым поворотом он был остановлен полицейским патрулём. Откуда было знать бедняге, что в Польше введён в действие закон, обязывающий автомобилистов круглый год ездить с включёнными фарами, да ещё и на радостях, ощущая под колёсами твёрдый асфальт, он чуть больше нажал на газ...

Полицейский выписал «мандат» по двум пунктам нарушения правил дорожного движения, что было отображено на бумаге круглой суммой с шестью нулями. Но афганцу заплатить было нечем, так как вместе с документами его бухгалтер надёжно охраняла доверенную ей денежную кассу...

Лязгнули наручники, безжалостно врезавшись в запястья рук, замкнулась железная решётка полицейской машины. Чужой язык, тюрьма, непонимание, неизвестность...

Бессонная ночь в заграничной тюрьме, а утром свидание с консулом, затем суд и освобождение.

– Машину свою я получу, только заплатив штраф, но где явозьму деньги, если мои товарищи по работе не догадаются искать меня в Русском Посольстве в Варшаве?

– Я уверена, что в понедельник всё изменится в лучшуюсторону, что твои друзья найдут тебя, увидишь – всё будет хорошо! – так пыталась я вселить уверенность в человека, привыкшего убивать и видеть смерть.

На следующий день, в воскресенье, афганец был в чуть лучшем настроении, но он явно изнывал, день для него тянулся нескончаемо медленно.

Кому, как не мне, хлебнувшей горького пойла из чаши чужбины и сполна вкусившей тягостность и болезненную уязвлённось ситуации изгоя, были известны и острое ощущение вязкой пустоты, и галопирующая мысль, рождённая в глубине изолированного пульсирующего сознания, которую некому излить? Его слабая личность с расхлябанной психикой, ошарашенная польской жестокостью и коварством польских законов, едва не претерпела нервного срыва, поэтому я пыталась отвлечь ход его хмурых мыслей в другое русло пустой болтовнёй, приняв роль шута, делая вид, что не замечаю чрезмерную подозрительность с примесью презрения, ярко написанные на его унылой физиономии.

Иногда мне даже казалось, что он побаивается меня. По сути, он не понимал, с кем имеет дело, и терялся в догадках, расценивая услышанное обо мне пятьдесят – на пятьдесят: не подвергая сомнению и не опровергая его. Я старалась терпеливо выдержать и это испытание, а в понедельник утром он исчез, забыв поблагодарить меня, и больше я его никогда не видела. Он скрылся, как дезертир с поля брани, но я вздохнула с облегчением. В конце концов, я не психиатр, не врачеватель незаживающих ран надорванной психики и не представитель благотворительного общества за рубежом! Надеюсь, что злоключения афганца в Польше имели счастливый конец.

Глава 17

Мои мысли растворились в прозрачном утреннем свете. Гостиница находилась в глуби квартала, и к остановке нужно было пройти через выложенный железобетонными плитами пустырь мимо аптеки и старого ободранного дома, фасадом выходящего на оживлённую улицу. Ощущение полной уверенной беспечности. Я любовалась начинающимся днём и с улыбкой Джоконды на устах ждала трамвая, не обращая внимания на обивающихся рядом подростков.

– Проше, пани, ктура тэраз есть годзина? – вдруг спросилменя один из них, между тем, как второй стоял рядом, разинув рот.

– Девёнта тшидесице, – охотно отозвалась я с душеразди-рающим русским акцентом, покосившись на часы, и, моментально забыв о недорослях, снова погрузилась в прерванный диалог с собственным эго – утратой и обретением целостности бытия.

Я вдруг удивилась, что лежу на земле, раскинувшись в глупой позе, и, словно упав с облаков на землю, сразу же ощутила горечь и брутальность реального мира. Моя сумка валялась на земле в полуметре от меня, обронённая незадачливым, не рассчитавшим свои силы, юным грабителем. Мы потянулись к ней одновременно, но я оказалась ловче и овладела своей собственностью ещё лёжа распростёртой на пыльном асфальте.

Две пожилые сердобольные пани, сочувствуя и охая, помогали мне подняться. Но мой взгляд был неотрывно прикован к стриженному белобрысому затылку. Это был «его» затылок, но более всего меня манили и притягивали обрамляющие его с двух сторон розовые огромные уши, я вцепилась в одно из них с неистовым наслаждением, которое с удивлением открыла в себе. Жертва пронзительно взвизгнула – больше от неожиданности, нежели от боли. Я ощутила эластичность материала, которым завладели мои пальцы, но воришка вывернулся, его ухо выскользнуло из моих рук, и он исчез, смешавшись с толпой, сверкнув напоследок злыми глазками.