Чтение онлайн

Он тупо смотрел на меня, переваривая сказанное – я не заметила, как перешла на русский. Но я знала, что он в совершенстве владеет языком Достоевского и Толстого.

– Вот и прекрасно! Я не ошибся в тебе! – громогласнопрорычал он.

Я была загнана в угол и, понимая, что пререкаться с силой нет смысла, стала собирать вещи. Мой злой гений, тем временем, рассказывал Мирославу о своей матери, о том, что он не может войти к ней в квартиру, поскольку двери, открывающиеся вовнутрь помещения, не в состоянии открыться. Безумная старушка за несколько лет натаскала со свалок горы вонючих тряпок и разного барахла, которые за долгий срок неутомимого собирания разрослись и вширь, и ввысь и упёрлись в потолочное перекрытие. Чокнутая мама посвятила себя этому титаническому труду исключительно из гуманитарных побуждений – в помощь родственникам по ту сторону русской границы. Сама старушка едва выглядывает в приоткрытые двери, но даже в узкую щель видны гигантские кучи хлама, а нос улавливает распространяющийся зловонный смрад.

А я в этот момент думала, что сыночек, наверняка, унаследовал от мамы ген сумасшествия, и его собственное черепно-потолочное перекрытие – явно не на месте.

И вот я снова в квартире великанов, но в совершенно другой роли – в роли узницы.

Мелькнула и исчезла сгорбленная фигура великанши Эвы. Она кинула на меня быстрый взгляд, ничего кроме любопытства не выражающий, но это было только мгновение – её некрасивое бледное лицо изобразило затем полное равнодушие.

Я оказалась под домашним арестом в небольшой прекрасно обставленной комнате. Мирек вошёл только один раз, чтобы бросить сумки с вещами и исчез до наступления ночи. Он не смотрел мне в глаза, а мне было противно глядеть в его сторону. Можно было понять, что он является моим стражем, но на правах законного супруга будет спать со мной в одной кровати, одновременно охраняя. Когда меня закрыли на ключ, я не могла прийти в себя от ярости и собственного бессилия. Положение, в которое я попала, было столь неслыханно-нелепым, что казалось мне каким-то глупым розыгрышем. Был момент, когда я засомневалась даже в собственной нормальности.

Первое, что я сделала, подавив волну бешенства, – обследовала камеру своего заключения. Ничего утешающего это не дало, поскольку единственное окно без балкона было плотно закрыто и находилось высоко над землёй. Единственным приятным открытием было для меня то, что к небольшой комнате, оказавшейся спальней, прилегало крошечное ванное помещение с душевой кабиной и другими туалетными причиндалами.

Оставшись наедине с мыслями, я чувствовала себя одинокой узницей за неприступными крепостными стенами, полностью отрезанная от всего мира. Эти негодяи вынули чип из моего телефона и, злорадно улыбаясь, вернули мне пустой аппарат. И впервые меня посетила мысль о побеге...

– Есть ли у неё заграничный паспорт? – обострив всю тон-кость слуха, услышала я вопрос Веслава, обращённый к Мирославу, когда я бросала в сумку свои вещи.

– Нет, старый она потеряла, а новый только собираласьсделать, – ответило существо, которое по документам являлось моим мужем.

– «Довод особисты» пусть оставит! С ним нет возможно-сти удрать в Россию, а в Польше мы её повсюду достанем!

Что я делаю за открытыми дверьми в шкафу, разглядеть было невозможно. Я быстро схватила с полки загранпаспорт, небрежно засунутый между ворохом моего нижнего белья, и спрятала на своём теле. Получила я его совсем недавно, и у меня не было возможности сказать об этом Мирославу, потому что он был то пьян, то нежился в постели, отлёживаясь с похмелья.

Была ещё одна, более веская, причина, побудившая меня быть более скрытной. Однажды, когда Мирослав был абсолютно трезв, я высказала ему, что не выдерживаю его бесконечных пьянок, что его ораторское искусство, обостряющееся в определённой фазе опьянения, длящееся долгими нудными часами, действует на меня отвратительно, что мы разные люди, и что нам лучше по-хорошему расстаться. Зачем я не убежала тогда? Скорее всего, мне захотелось стать жертвой, чтобы со спокойной совестью развязать наш союз.

Я закрыла лицо руками и свернулась в клубок, превратившись в боксёрскую грушу, которую мой муж озверело пинал и топтал ногами. Наконец он обессилел, и оставил избитое тело корчиться от боли. Я ещё долго не могла пошевелиться, наконец, стиснув зубы и, превозмогая болевой шок, с трудом подползла к кровати, и путём неимоверных физических страданий опустила на неё своё истерзанное тело.

Прошла неделя, прежде чем я смогла подняться, и ещё долго зализывала саднящие раны, а муж терпеливо ухаживал за мной, но я не услышала ни единого слова раскаяния в содеянном изуверстве, и ни едииного – «Прости». Вот тогда-то я поняла, что или нужно смириться с судьбой, или решиться на обманный шаг, противоречащий моим жизненным принципам.

Я прилегла на кровать и, прикрыв глаза, нарисовала в своём расстроенном воображении очень трагичную сцену: меня насильно усаживают в машину и везут в игорный дом, а я на зло двум извергам, посмевшим лишить меня свободы, выбрасываюсь из машины на полном ходу, и моё бездыханное тело, распростёртое на асфальте, обретает вечную свободу. Но тотчас же забылась, растворившись в видении.

Не успев осмотреться в огромной зале, выложенной сероголубым мрамором, куда из окон, расположенных очень высоко под самым потолком, проникал рассеянный серо-голубой свет, я увидела силуэт женщины, давшей мне жизнь. Она появилась из противоположных дверей, являющихся границей между миром иным и нашим бренным. Она загородила собой порог, который я раньше своего пробившего часа намеревалась переступить. Я приблизилась к ней настолько, что видела каждый узелок, каждое переплетение нитей ткани, из которой была выполнена простого кроя одежда, ниспадающая с её плеч. Просторный кафтан, длинная свободная юбка и большой головной платок, перекинутый через плечо – всё было серо-голубого цвета, и я была поражена, что при жизни она никогда не носила одежд подобного стиля. Не успела я открыть рта, как серо-голубую залу наполнил её голос.

– Как смела ты прийти сюда?

Да, без сомнения, это был её голос! Разве можно забыть голос собственной матери?

– Моя жизнь зашла в тупик! Я расплачиваюсь за содеян-ное и не вижу выхода из создавшейся ситуации! – скорбно произнесла я, надеясь услышать слова сочувствия.

– Немедленно возвращайся, беги из плена и разводись сним! – крикнула она своим звучным голосом одну короткую фразу, вытесняя меня из мрачного помещения.

Глаза открылись, а в ушах ещё долго звучал повелительный голос матушки: «Немедленно, немедленно, немедленно...» Я никогда не смела противиться материнской воле, а чтобы выполнить её до конца, нужно было вначале обрести свободу.

Мой мозг воспрянул от спячки, я успокоилась и собралась с мыслями. Множество дерзких планов побега мне пришлось отбросить сразу же, поразмыслив здраво. Самый простой и распространённый способ, которым испокон веков пользовались беглецы всего мира – спуститься по простыням вниз из окна, пришлось отбросить по двум причинам: невозможность открыть окно и полное отсутствие простыней. Неужели подонки предусмотрительны настолько, что изъяли все простыни? Быть может, они просто забыли о них? Изверги, злодеи, ублюдки с уродливыми душами!

Я стала лихорадочно обдумывать линию своего дальнейшего поведения, решив в корне изменить тактику и прикинуться если не испуганной, то встревоженной своей дальнейшей судьбой – сделаю вид, что согласна работать с Веславом Боровским в игорных домах, откуда легче бежать.

Я нащупала с внутренней стороны пояса кармашек, о существовании которого не знал Мирек. Этот кармашек с застёгивающейся молнией я смастерила давно из предосторожности быть обворованной в польских поездах, где орудовали беспощадные воры. Купе вагонов, сделанных в Польше, не запирались изнутри, и это упущение вагоносоздателей дерзко использовалось бандитами. Они открывали раздвижные двери, впрыскивали из газовых баллончиков какой-то парализующий газ, прикрывали двери на определённое время и, когда всё живое, находящееся в замкнутом пространстве, теряло сознание, обезволенные тела незамедлительно обезденеживались. Вот тогда-то я и изготовила хитрый кармашек. В последнее время он пустовал, но перед отъездом Ирен насильно втиснула мне четыреста долларов. Я пальцами нащупала хрустящие бумажки – на первое время достаточно.

После совершения побега, в успехе которого я ни минуты не сомневалась, я не знала, куда податься. В Россию? Принимая польское гражданство, я с лёгкостью отказалась от всех гражданств СССР, тогда это было обязательным условием. Жить в своей стране на правах иностранного подданного? Ни за что!

И я приступила к первому шагу своего плана – затарабанила в двери ногами так, что через несколько мгновений ктото сунул ключ в замочную скважину, дверь приоткрылась и первое, что я увидела, – это ненавистный подёргивающийся ус моего мужа.