Чтение онлайн

– Все, идем, – сказала Ингегерд.

– Порядок, – сказала Анька.

– Куда? Куда? – заныла плачущая Элисабет.

– Куда нам велено. В Десятинную.

– Зачем, зачем? Там стреляют!

– Очень много дерева здесь, – объяснила Ингегерд спокойным голосом. – А дерево хорошо горит. Десятинная – вся из камня. Возьми себя в руки, сволочь. Твой брат рискует жизнью, сражаясь с врагами.

– Погибнем все! … – крикнула Элисабет.

– Я тебе, когда спать будешь, волосы срежу, – пообещала ей Анька-перс. – И сиськи твои жирные оторву.

– Идем, – повторила Ингегерд и, прихватив Библию, направилась к выходу.

Ей было странно и тревожно смотреть, как Анька тащит – за волосы и за рукав – упирающуюся Элисабет. Анька – тощая, но сильная. Элисабет – корова. Какие у меня разные дети все, подумала княгиня. И как их всех жалко.

Весь отряд Гостемила состоял из тридцати человек. Остальные, в распоряжении Владимира и Вышаты, расположились в палисадниках на улицах, примыкающих к детинцу. Гостемил и его подчиненные – дети купцов и писцов, смерды, несколько ратников – прятались за строем повозок у самых ворот детинца. Пробные стрелы захватчиков свистели над головами, некоторые врезались в стену, иные падали во двор. И вот появились первые воины в черном. Боричев Спуск в этом месте был в то время узок, и к стене детинца нельзя было подобраться цепью, а только колонной. Гостемил выжидал.

У ратников на стене возле ворот не выдержали нервы – в неприятеля полетели стрелы. Неприятель тут же отреагировал шквалом стрел, некоторые из них горели.

Гостемил ждал.

Все больше и больше воинов в черном.

Он ждал, перебирая в уме разные пошлые кличи, коими следует подбадривать воинов, воззвания былых времен. «Ребята! За нашими спинами наши жены, матери, и дети!» Во-первых, не за спинами, а сбоку. Во-вторых, дети в Киеве остались только беспризорные, посему никакие они не «наши». Жены и матери по большей части тоже уехали. «За край родной!» В Киеве коренного населения едва ли восьмая часть, большинство приезжие. «За Веру!» На Руси в то время эта экзотика – война за Веру – еще не привилась. «За князя нашего!» Но князя тоже нет в городе, если не считать князем маленького Владимира, к которому киевляне относятся презрительно. Любимое некогда Крестителем «Кости брошены!» никто не поймет, даже если по-славянски произнести. Да и вообще – прав римский вояка, и кричать в бою – глупость и легкомыслие. Гостемил решил просто дать сигнал.

Почувствовав, что подходящий момент вот-вот настанет, Гостемил оглянулся – вправо, влево, и вытащил сверд. Давать сигнал свердом показалось ему делом неэлегантным. Он переложил сверд в левую руку, поднял правую, и помахал кистью. То, что это – сигнал, поняли не сразу. А когда поняли, тогда и наступил – самый подходящий момент. Ополченческий отряд с криками, которые так не нравились Гостемилу, выскочил из-за повозок и навалился на воинов в черном – с топорами, с вилами, с редким тут и там свердом, а кто и просто с дубинами. Началась свалка. Снег смешивался с кровью и грязью.

Черные воины наверняка бы перегруппировались и одолели защитников в короткий срок – но их отвлекли странные посвисты, доносящиеся с разных сторон, будто целые полчища киевлян посылали друг другу сигналы, координируясь, а затем последовал очередной наскок конников. Часть черных отступила обратно на Спуск, оставшихся окружили. Поняв, что выхода нет, фатимиды, взвинченные страхом и яростью, стали рубить, бить, и колоть как попало. Гостемил, оказавшийся вопреки своим желаниям в самой гуще, оберегал себя и тех, кто был с ним рядом, как мог, выстраивая «круговую оборону в одиночку», по принципу Хелье. Мелькала сталь, хлестала кровь, местность огласилась хриплыми нечленораздельными криками.

Главное было – не дать врагу увидеть действительную, незавидную численность защитников. И, кажется, цель достигнута. Часть колонны захватчиков рассыпалась в улицы и палисадники, там с ними тоже дрались – другие ополченческие отряды. Остальные части отступили вниз и стали жаться к стенам домов, повалив заборы. Наступила короткая, нервная передышка. Похватав с поля боя оружие, оставшиеся в живых воины Гостемила отступили в густые еловые заросли с юго-западной стороны детинца, которые захватчики пока что не догадались зажечь просмоленными стрелами.

Повалил мокрый снег.

Ратник, стоящий у тайного лаза на дворовой стороне стены детинца, и готовый по сигналу лаз этот завалить приготовленной грудой камней, пропустил по одному – сперва Владимира, затем Вышату, и, наконец, Гостемила. Владимира зацепили свердом – плечо кровоточило, он ругался и ныл.

– Все в церкви? – спросил Гостемил у ратника.

– Все, болярин.

– Илларион им там проповеди читает?

Ратник не ответил, а только посмотрел на колокольню. Гостемил поднял голову.

Очевидно сверяясь с ведомым только ему лично отсчетом времени, поскольку солнце закрыто было тучами и снежной пеленой, скандальный священник ударил в колокол. А, понял Гостемил, время молитвы – значит, надо звонить. Замечательный человек Илларион. Перекрестившись на колокольню, он спросил, —

– А Хвеопемпт?

– К службе готовится, – сообщил ратник.

Спелись попы, подумал Гостемил, улыбаясь. Может, до вечера продержимся. А то и до утра. Он вошел в церковь. Бросив взгляд на княгиню и дочерей, стоящих у алтаря и беседующих с митрополитом, он отклонился в тень, вдоль стены проследовал к боковой двери, ведущей в малую часовню, и скрылся в ней.

Свет, льющийся в окна часовни, из-за снегопада казался совершенно белым, без примесей. Подойдя к алтарю тихим, неслышным шагом, Гостемил снял с плеча бальтирад и положил сверд на пол. Посмотрев некоторое время на крест он, виновато улыбнувшись Создателю, встал на колени.

– Отче наш, сущий на небесах, – сказал он тихо, прислушиваясь к звучанию. Подумал, и повторил фразу по-гречески. Показалось убедительнее. И он продолжил по-гречески, – Да святится имя Твое, да придет царствие Твое, да будет Твоя власть на земле как на небе.

Закончив короткую молитву, завещанную людям самим Спасителем, Гостемил начал размышлять.

Я знаю, что прошу невозможного, подумал он. Слишком много всего сразу – пусть и Хелье вернется невредимым, и Нимрод тоже, и даже Ярослав, да еще и войско пусть приведет … войско … И вот ведь дело какое, Создатель – про Ширин я даже подумать боюсь. Даже наедине с Тобой. Послал девку с поручением – ей восемнадцать лет! А ну ежели с нею что случиться? Ну, во-первых, Ярослав, если и предупрежден, и уйдет от похитителей, приедет сюда с сотней человек, тут его и схватят. И я окажусь виноват. Но главное-то – Ширин. Ширин, дочь моя, с которой я едва знаком. Одна, под снегопадом, пригибаясь в седле, скрываясь от людей, с грамотой этой моей дурацкой, с фамильным амулетом на шее. Убереги их всех, Господи. Убереги всех, и Ширин, и прежде всего Ширин, но не только Ширин, а их всех. Меланиппе-Елена моя дурная, дылда … Пожалуйста, великий Боже, убереги. На все Твоя воля, Тебе виднее, но убереги. Вот, мне плохо сейчас, и виду нельзя показывать. Эти люди, которые здесь, мне поверили, потому что у них нет выхода. Они на меня положились. А я полагаюсь на Твою волю, но и прошу, умоляю – убереги. Девку эту свою я очень полюбил, видишь?

А ведь еще и сын есть! Не знаю я его совсем, Господи. Но и его тоже убереги. Мне это нужно. Ты видишь. Ты знаешь. Не очень понимаю я, что я тут затеял – может быть, лучше было бы действительно сдать город? Но уж сделано – переделывать поздно, нужно держаться. А Ты помоги мне, Господи.

Ну, дела – я даже не понимаю, по-гречески я сейчас думаю или по-славянски? О! Отвлекся. Господи, прости меня, грешника великого, за легкомыслие мое тоже – прости.

***