Чтение онлайн

ЭСТ разрушает краткосрочную память и может повлиять на долгосрочную. Нарушения эти, как правило, временные, однако у некоторых пациентов возникают постоянные провалы памяти. Женщина-адвокат, с которой я встречался, после ЭСТ не могла вспомнить ничего из того, чему ее учили на юридическом факультете. Она не помнила, чему училась, где училась, с кем училась. Случай крайний и редкий, но все же возможный при лечении электрошоком. Одно исследование винит ЭСТ в смертельных исходах – примерно одном на десять тысяч пациентов, обычно вследствие болезни сердца, развившейся в результате лечения. Были эти смерти вызваны ЭСТ или случайно совпали с ней, не до конца ясно [113] . Кровяное давление во время ЭСТ не повышается. Не похоже, чтобы ЭСТ наносила физиологические повреждения. Действительно, Ричард Абрамс, автор фундаментального труда по ЭСТ, описывает пациентку, прошедшую 1250 сеансов двустороннего электрошока: она умерла в возрасте 89 лет, и ее мозг находился в прекрасном состоянии. «Нет никаких свидетельств и, по-видимому, реальных возможностей, что современная ЭСТ разрушает мозг», – пишет он [114] . Большинство краткосрочных побочных эффектов, включая тошноту и слабость в ногах, анестезия, применяемая при электрошоке, дает чаще, чем сам электрошок.

Но до сих пор на ЭСТ лежит позорное клеймо. «На том столе вы чувствуете себя Франкенштейном, – пишет Мэннинг. – Люди и слышать об этом не хотят, никто не принесет тебе горячей еды, пока ты проходишь ЭСТ. Это очень отдаляет от семьи». И для пациента это лечение морально травматично. «Я знаю, что это работает, – свидетельствует сотрудница службы медицинского страхования. – Я видела, как это работает. Но сама мысль о потере дорогих воспоминаний о моей семье, о детях – вы знаете, у меня нет ни родителей, ни мужа. Кто найдет эти воспоминания для вас? Кто вам расскажет о том, что вы забыли? Кто вспомнит особый рецепт пирога, который мы пекли пятнадцать лет назад? Это сделает мою депрессию еще хуже – не иметь возможности мечтать. Воспоминания, мысли о былой любви помогают мне прожить день».

В то же время ЭСТ демонстрирует чудеса эффективности. «До лечения каждый глоток воды представлял для меня колоссальное усилие, – пишет Мэннинг. – А после я стала думать: неужели нормальные люди чувствуют себя так всегда? Это как если всю жизнь не понимать шуток». К тому же эффект наступает быстро. «Ушли вегетативные симптомы, затем я почувствовала легкость в теле. А потом я на самом деле захотела съесть биг-мак, – свидетельствует Мэннинг. – Я чувствовала, будто меня сбил грузовик, но это было сравнительно неплохо» [115] . Мэннинг необычна. Многие больные, прошедшие лечение электрошоком, упорно отрицают его пользу, особенно если у них случились нарушения памяти или если личность восстановилась лишь частично. Я знаю мужчину и женщину, проходивших ЭСТ в начале 2000-х. Оба были на дне пропасти – не могли встать с кровати, одеться, были полностью измучены, воспринимали жизнь строго негативно, не интересовались едой, были неспособны работать и имели суицидальные поползновения. Они прошли ЭСТ – один, а через несколько месяцев вторая. Первый получил выраженное повреждение памяти: он был инженером, а после лечения не мог вспомнить, как работает электрическая цепь. Вторая осталась такой же мрачной, как была, потому что вернулась к своим житейским проблемам. Примерно через три месяца память инженера начала восстанавливаться, и к концу года он выздоровел, начал выходить из дома, вернулся на работу. «Возможно, это просто совпадение», – сказал он. Второй назначили еще один курс ЭСТ, несмотря на ее уверения, что первый не принес пользы. После второго курса ее личность начала возвращаться, а к осени она не только вернулась к работе, но переехала в новую квартиру и завела нового бойфренда. Она утверждала, что ЭСТ принесла ей больше огорчений, чем пользы, пока я не предположил, что ЭСТ, возможно, просто вымела ее воспоминания о том, какой она была до лечения. Когда вышла книга Мэннинг, на ее презентациях выстраивались пикеты против «электронного контроля за мозгом». Во многих штатах США действуют законы против ЭСТ; методику подвергают спекуляциям: это лечение не для всех, его нельзя применять принудительно или без полного подписанного согласия пациента. И все же это – чудесная вещь.

Почему ЭСТ работает? Мы не знаем. Похоже, она сильно активизирует дофамин и воздействует на другие нейромедиаторы. Возможно, она стимулирует метаболизм в лобном отделе коры. Высокочастотное электричество ускоряет обмен веществ, низкочастотное может его замедлить. Разумеется, неясно, является ли депрессия одним из многих проявлений пониженного метаболизма, а ажитированная депрессия – повышенного, или оба вида депрессии и оба дефекта метаболизма являются следствиями каких-то других изменений мозга. ЭСТ временно снижает гематоэнцефалический барьер. Воздействие ЭСТ не ограничивается лобным отделом коры, электрический заряд оказывает непродолжительное воздействие даже на ствол головного мозга.

Я решил не отказываться от медикаментов. Не уверен, что у меня сформировалось привыкание, но я, конечно, зависим: без лекарств симптомы болезни, скорее всего, вернутся. Здесь проходит тонкая грань. Я набрал много лишнего веса. У меня бывает сыпь без всяких видимых причин. Моя память, и прежде не слишком хорошая, сильно повреждена: на середине фразы я часто забываю, что хотел сказать. Я страдаю головными болями. У меня бывают мышечные спазмы. Мое половое влечение то появляется, то исчезает, половая функция ненадежна: оргазм я испытываю от случая к случаю. Все это далеко от идеала, однако мне кажется, что от депрессии меня отделяет надежная стена. Последние два года, прожитые без депрессии, стали лучшими за последнее десятилетие. Медленно, но жизнь понемногу налаживается. Не так давно я потерял двоих друзей, и обоих в нелепых катастрофах. Мне было очень грустно, но моя личность вовсе не ускользала от меня, а само по себе горе (знаю, это звучит ужасно, но в некотором эгоистичном смысле это правда) давало какое-то удовлетворение.

Вопрос о том, какую функцию выполняет депрессия в мире, в котором мы живем, совсем не то же самое, что вопрос о том, какую функцию готовятся выполнить антидепрессанты. Джеймс Бэллинджер, эксперт по тревожности, рассуждает: «Мы стали на восемь дюймов выше, чем были до Второй мировой войны, мы стали гораздо здоровее и живем дольше. Никто не сожалеет об этих изменениях. Когда мы убираем беспомощность, люди возвращаются к жизни и находят как хорошее, так и плохое». Вот это и есть, как мне кажется, настоящий ответ на вопрос, который мне задавали едва ли не все упомянутые в этой книге. «Не делают ли лекарства вашу жизнь блеклой?» Нет. Они всего-навсего позволяют нам испытывать боль по действительно реальным причинам.

«У человека двенадцать миллиардов нервных клеток, – говорит Роберт Пост, глава отделения биологической психиатрии Национального института психического здоровья. – Каждый имеет от одного до десяти тысяч синапсов, и все они чрезвычайно быстро меняются. Заставить их все работать правильно, с тем чтобы люди были постоянно счастливы, – до этого нам невероятно далеко». Джеймс Бэллинджер добавляет: «Мне не кажется, что уровень страдания в мире стал значительно ниже, несмотря на все наши улучшения. И я не думаю, что мы достигнем приемлемого уровня в обозримом будущем. Контроль над мозгом не должен сегодня занимать нас».

«Нормальный» – это слово преследует людей с депрессией. Нормальна ли депрессия? В научных работах я читал о «нормальных» группах и депрессивных группах; о лекарствах, которые должны «нормализовать» депрессию; о «нормальных» и «нетипичных» симптомах. Один из тех, с кем я встречался, проводя настоящее исследование, сказал: «Поначалу, когда появились все эти симптомы, я подумал, что схожу с ума. Было большим облегчением узнать, что это всего лишь клиническая депрессия, то есть в основном нормальное состояние». Да уж, это «в основном нормальный» способ сойти с ума. Депрессия – это душевное заболевание, и когда она сжимает вас в своих тисках, вы тупой, как пень, чокнутый, у вас крыша едет и так далее.

Как-то на коктейле в Лондоне я встретил знакомую и рассказал ей, что пишу эту книгу. «У меня была жуткая депрессия», – сказала она. Я спросил ее, что она делала. «Я поняла, что моя проблема связана со стрессом. Поэтому я решила убрать любой стресс из моей жизни. – Она начала загибать пальцы: – Я ушла с работы. Я порвала с любовником и не стала искать ему замену. Я отказалась от соседки по квартире и живу одна. Я не хожу на вечеринки, которые затягиваются допоздна. Я переехала в маленький город. Я отказалась от большинства друзей. Я перестала носить многое из одежды и пользоваться косметикой». Я смотрел на нее с ужасом. «Звучит неважно, но я действительно стала намного счастливее и намного меньше боюсь, чем раньше, – она с гордостью взглянула на меня. – И все это я сделала без лекарств».

Один из тех, кто стоял рядом, схватил ее за руку. «Это – сущее безумие. Самая невероятная вещь, какую я слышал. Ты, верно, сошла с ума, если творишь такое со своей жизнью», – сказал он. Безумно ли избегать того, что сводит тебя с ума? Или безумно принимать лекарства, позволяющие выдерживать жизнь, которая сводит с ума? Я могу сильно ограничить мою жизнь: меньше путешествовать, встречаться с меньшим количеством людей, перестать писать книги о депрессии, и, возможно, после всех этих ограничений мне больше не понадобятся лекарства. Я мог бы ограничить свою жизнь настолько, насколько способен выдержать. Это совсем не то, что я выбрал бы для себя, но сам выбор вполне разумен. Жить в депрессии – все равно что пытаться удержать равновесие, танцуя с козлом; без сомнения, было бы лучше выбрать партнера с лучшим чувством равновесия. И все же моя жизнь, полная приключений и сложностей, доставляет мне такое эмоциональное удовлетворение, что мне ненавистна мысль жить по-другому. Я возненавидел бы другую жизнь, как ни что другое. Я лучше утрою количество таблеток, чем уполовиню количество друзей. Унабомбер, отличавшийся катастрофическими луддистскими воззрениями, но проницательно подметивший беды, которые несет технологический прогресс, писал в своем манифесте: «Представьте себе общество, ставящее людей в такие условия, в которых они очень несчастливы, и дающее им таблетки, убирающие их несчастливость. Научная фантастика? Это уже происходит… На деле антидепрессанты – это способ изменить внутреннее состояние индивида таким образом, чтобы он мог терпеть условия, которые иначе казались бы ему нестерпимыми» [116] .

Когда я впервые увидел клиническую депрессию, я ее не распознал, более того, я почти не заметил ее. Это было летом после моего первого года в колледже, мы с друзьями приехали в дом, в котором проводит лето моя семья. Там была и моя приятельница Мэгги Роббинс, очаровательная Мэгги, всегда так и брызжущая энергией. Весной Мэгги перенесла психотический маниакальный приступ и пролежала в больнице две недели. Но теперь, казалось, полностью оправилась. Она больше не несла ерунды о том, что обнаружила в подвале библиотеки секретную информацию, или о том, что надо поехать в Оттаву на поезде без билета, и мы были уверены в ее психическом здоровье. Ее долгое молчание летними вечерами казалось нам многозначительным и глубоким, как будто она знала цену словам. Странно, конечно, что она не привезла купальник – лишь годы спустя она рассказала мне, что была не в состоянии снять одежду, так ее это пугало. Мы весело, как и положено второкурсникам, плескались в бассейне. А Мэгги в хлопковой блузе с длинным рукавом сидела, подтянув колени к подбородку, на мостике для ныряния и смотрела на наши забавы. Нас было семеро, солнце сияло, и только моя мать сказала (мне одному), что Мэгги кажется очень отстраненной. Я и представить себе не мог, как страдала Мэгги, через что ей приходилось продираться. Я не заметил темных кругов у нее под глазами, того, на что я теперь обращаю внимание в первую очередь. Я помню, мы поддразнивали ее, что она не купается, пропускает веселье, пока она наконец не встала на мостик и не нырнула, как была, прямо в одежде. Я помню, как облепила ее одежда, пока она плыла вдоль бассейна, а потом она вышла и побежала в дом, чтобы переодеться в сухое, а вода капала с нее на траву. Через несколько часов я нашел ее в доме, она крепко спала. За ужином она совсем мало ела, и я подумал, что она не любит стейки или бережет талию. Любопытно: мне запомнился счастливый уик-энд, и я был потрясен, когда Мэгги рассказала, что помнит его как начало болезни.