Чтение онлайн

Пятнадцать лет спустя Мэгги пережила самую худшую депрессию, какую я видел. С редкостной некомпетентностью ее врач сказал ей, что после пятнадцати лет хорошего самочувствия она может отказаться от лития, так как выздоровление налицо и тяжелое биполярное расстройство покинуло ее организм. Она постепенно снижала дозу. Чувствовала себя прекрасно. Похудела, перестали трястись руки, появилось немного энергии прежней Мэгги, той энергии, которую она излучала, когда говорила мне, что хочет стать самой знаменитой актрисой мира. Затем она стала постоянно ощущать душевный подъем. Мы спрашивали ее, не опасается ли она, что пришло легкое маниакальное состояние, но она уверяла, что никогда не чувствовала себя так чудесно. Тут-то бы нам и понять, в чем дело: чувствовать себя так хорошо – плохой признак. Ей было не хорошо. Совсем не хорошо. Через три месяца она вообразила, что ею руководит сам Господь Бог, и ей поручена миссия спасти мир. Один из друзей занялся ею, не сумев дозвониться до ее психиатра, нашел другого и вернул ее к лекарствам. В следующие месяцы она рухнула в депрессию. А следующей осенью поступила в аспирантуру. «Аспирантура много дала мне; во-первых, она дала мне время, место и деньги на еще два эпизода», – шутит Мэгги. Во втором семестре у нее случилась легкая гипомания, за ней последовала легкая депрессия, в конце четвертого семестра она ракетой взлетела к полной мании, а затем нырнула в депрессию, такую глубокую, что она казалась бездонной. Я помню, как Мэгги в квартире нашего приятеля лежит, свернувшись клубком, на диване и вздрагивает так, будто ей под ногти вгоняют бамбуковые побеги. Мы не знали, что делать. Казалось, она утратила способность говорить, когда мы наконец вытянули из нее несколько слов, их едва удалось расслышать. К счастью, за пятнадцать лет ее родители узнали все, что только можно, о биполярных расстройствах, и той ночью мы помогли им отвезти ее к ним на квартиру. Она пролежала там в уголке, иногда не поднимаясь по несколько дней, целых два месяца. Я прошел через депрессию и хотел помочь, но она не принимала посетителей и не могла говорить по телефону, а родители уже знали, что ей требуется молчание. Легче было бы общаться с мертвым. «Я никогда больше не пройду через это, – сказала она. – Я знаю, что буду делать все что угодно, чтобы этого избежать. Я категорически отказываюсь».

Сейчас Мэгги хорошо себя чувствует, перинимая депакот, литий и веллбутрин. Ксанакс у нее тоже под рукой, но она редко в нем нуждается. От клонопина и паксила, которые она принимала вначале, она отказалась. И она должна принимать лекарства постоянно. «Я должна была смириться и сказать: «Что ж, вероятно, другие люди, решившие продолжать принимать лекарства, такие же, как я, и никогда-никогда в жизни не предполагали, что им всю жизнь придется глотать таблетки». А потом стали глотать, и таблетки им помогли». Мэгги пишет и рисует, она работает редактором в каком-то журнале. На более ответственную работу она не претендует. Ей просто нужна уверенность, а еще страховка, а еще место, где она не обязана блистать круглые сутки. Когда ей случится задуматься или рассердиться, она пишет стихи о своем втором «я» и называет его Сюзи. Некоторые их них о депрессии.

«Когда мне было восемь лет, – рассказала мне она, – я решила, что я – Мэгги. Помню, дело было в школьном вестибюле. Я громко произнесла: “Знаете, я – Мэгги. И я всегда буду собой. Вот она я, и такой я всегда буду. Когда-то я была другой, но я даже не помню что-то из своей жизни, но с сегодняшнего дня я буду собой”. Так и вышло. Это стало моей самоидентификацией. Я все та же. Я оглядываюсь назад и говорю: “О Господи, трудно поверить, что я такие глупости делала в семнадцать”. Но их делала именно я. У меня не было никаких разрывов личности».

Неразрывность личности, ощущение этой непрерывности во всех бурях маниакально-депрессивного психоза свидетельствует о недюжинной силе. Мэгги доводилось доходить до того, что она желала освободиться от этого последовательного «я». В чудовищной, почти кататонической депрессии она сказала: «Я лежала в кровати и пела “Где же, где же все цветы” снова и снова, чтобы чем-то занять мозг. Теперь-то я понимаю, что могла принять еще какие-то лекарства или попросить кого-нибудь лечь спать в моей комнате, но тогда я была слишком больна, чтобы подумать об этом. Я не знала, чего именно боюсь, но готова была взорваться от тревоги. Я падала все ниже, и ниже, и ниже. Мы продолжали менять лекарства, но я все падала. Я верила врачам, я верила, что когда-нибудь приду в норму. Но ждать не могла, ни одной лишней минуты. Я пела, чтобы заглушить то, что твердил мне мозг: “Ты… ты даже недостойна жить. Ты бесполезная тварь. Ты никогда ничем не станешь. Ты никто”. И вот тогда я впервые начала обдумывать самоубийство. Такие мысли приходили и раньше, но теперь я начала строить реальные планы. Я почти все время представляла себе собственные похороны. Пока я оставалась у родителей, я представляла себе, что подхожу к краю крыши в ночной рубашке. На двери на крышу установлена сигнализация, надо бы отключить ее, но это неважно, потому что я успею подойти к краю, прежде чем кто-нибудь сюда доберется. И никакого риска, что не получится. Я уже выбрала, какую ночную рубашку надену. А потом срабатывали какие-то остатки самоуважения и напоминали мне, скольким людям я причиню горе, и я не могла вынести ответственности за такое количество человеко-часов горя. Мне становилось очевидно, что самоубийство оборачивается агрессией против других.

Уверена, немалую часть воспоминаний об этом я подавила. Я не могу их поймать, вспомнить невозможно, потому что все это не имеет смысла. Однако я хорошо помню какие-то части квартиры и то, как мне было там плохо. И я помню следующую стадию, когда я начала все время думать о деньгах. Я начинала засыпать и меня будило беспокойство, которое было никак не отогнать. Никакого разумного объяснения это не имело – в то время у меня не было недостатка в деньгах. Я думала, а что если через десять лет мне будет не хватать денег? Никакого отношения реальный страх или тревога нормальной жизни не имеет к тем страхам и тревоге, которые я испытывала в ту пору. Они совсем другого качества, не говоря уж о количестве. Парень, это было жуткое время. Наконец мне хватило здравого смысла подключить врачей. А потом я стала пить ксанакс. Принимала примерно полмиллиграмма, и мне начинало казаться, будто чья-то гигантская рука ложится мне на бедро, потом вторая рука давила мне на бок, пальцы оказывались на моем плече. Потом рука вдавливала меня дюйма на два в постель. И вот тогда я наконец засыпала. Я страшно боялась привыкнуть, но доктор заверил меня, что этого не будет – я пила недостаточную для этого дозу, – и сказал, что даже если я привыкну, он избавит меня от зависимости, когда я буду лучше справляться с жизнью. Ладно, решила я, не стану об этом думать. Я просто буду это делать.

В депрессии не думаешь, будто тебе надели серую вуаль и ты смотришь на мир сквозь пелену плохого настроения. Ты думаешь, что вуаль сняли, вуаль счастья, и теперь ты видишь правду. Ты пытаешься отпихнуть эту правду, отделаться от нее, ты думаешь, что правда это что-то раз навсегда зафиксированное, а она живая и движется. Можно изгнать демонов из шизофреника, который чувствует внутри себя нечто инородное. С людьми в депрессии намного труднее, потому что мы верим, что видим правду. Но правда лжет. Я посмотрела на себя и подумала: “я в разводе”, и мне казалось, что это самое страшное. А ведь я могла подумать: “я в разводе” и обрадоваться, что освободилась. И только одно замечание помогло мне в то время. Одна подруга сказала: “Так будет не всегда. Посмотрим, запомнишь ли ты это. Да, сейчас это так, но всегда так не будет”. И еще кое-что она сказала, и это тоже мне помогло. Она сказала: “Это говорит депрессия. Она говорит через тебя”.

Самые доступные средства лечения депрессии – психотерапия и медикаменты. Однако есть и еще один способ, помогающий людям справляться с болезнью. Этот способ – вера. Человеческое сознание можно представить в виде треугольника, с теологической, психологической и биологической сторонами. О вере писать невероятно трудно, поскольку речь идет о непознаваемом и неописуемом. Мало того, в современном мире вера – сугубо личное дело. И все-таки религиозная вера – один из главных способов для человека приспособиться к жизни с депрессией. Религия дает ответы на такие вопросы, на которые ответов нет. Она, как правило, не может вытащить человека из депрессии; действительно, самые набожные люди нередко чувствуют, что во время глубокой депрессии их вера истончается или вовсе исчезает. Однако она защищает от болезни и помогает пережить депрессивные эпизоды. Она дает жизни смысл. Многие религии считают страдание заслуживающим награды. И это придает высоту и цель нашей беспомощности. Многие задачи когнитивной и личностной психотерапии решаются системой представлений, лежащей в основе ведущих мировых религий, – перенаправление энергии с себя на внешний мир, открытие необходимости присматривать за собой, терпение, широта понимания. Вера – великий дар. Она дает человеку тепло близости без зависимости от капризов другого, хотя Бог тоже, конечно, славится капризами. Божество сглаживает наши углы, формирует нас в то, к чему мы стремимся. Надежда – мощная профилактика, а вера в конечном счете дарит надежду.

Вы переживаете депрессию с помощью веры в жизнь, которая столь же абстрактна, как и любая религиозная система. Депрессия – самая циничная вещь в мире, но в то же время она – источник своеобразной веры. Превозмочь ее – значит представить себе, что то, на что ты не смеешь надеяться, может оказаться правдой. Дискурс веры, как и дискурс романтической любви, имеет важный недостаток – он чреват разочарованием: депрессия для многих это ощущение, что Бог тебя отверг или покинул, и многие, пережившие депрессию, говорят, что не могут верить в Бога, который так бессмысленно жестоко обращается с членами своего стада. У большинства верующих, однако, такой гнев на Бога проходит вместе с депрессией. Если вера для вас – норма, вы к ней вернетесь, как и вообще к нормальной жизни. Официальная религия не входила в мое воспитание и жизненный опыт, однако я не могу не ощущать некоего вмешательства, которым характеризуются наши взлеты и падения. Все это слишком глубинные материи, чтобы обойтись без участия Бога.

Наука возражает против изучения связи религии с душевным здоровьем в основном по методологическим причинам. «Когда речь идет о таких вещах, как медитация или молитва, где взять подходящую контрольную группу для двойного слепого метода? – задает вопрос Стивен Хайман, директор Национального института психического здоровья. – Можно ли молиться неправильному Богу? Это фундаментальная проблема при проверке терапевтического потенциала молитвы». Священник, помимо всего прочего, еще и наиболее доступный вариант психотерапевта. И правда, мой знакомый священник, Тристан Родс, рассказал мне, что несколько лет лечил женщину, страдавшую психотической депрессией, которая отказывалась от психотерапии, но каждую неделю приходила на исповедь. Она рассказывала ему, что с ней происходит, он потом передавал самое существенное своему другу-психиатру, а потом транслировал ей его рекомендации. Так окольными путями она получала психиатрическую помощь в религиозной упаковке.

У Мэгги Роббинс религия и болезнь совпали. Она примкнула к Высокой епископальной церкви и со временем стала очень ревностной прихожаной. Она постоянно ходит в церковь: по будням к вечерней молитве, по две службы большинство воскресений (одна с причастием, вторая – просто послушать), по понедельникам – кружок изучения Библии и обилие другой приходской деятельности в остальное время. Она член редколлегии приходского журнала, преподает в воскресной школе и рисует декорации для рождественских спектаклей. Она говорит: «Знаешь, Фенелон писал: “Низвергни меня или возвысь; благоговею перед любым твоим промыслом”. Может быть, квиетизм и ересь, но эта идея – стержень моей веры. Не нужно понимать, что происходит. Я привыкла думать, что мы должны что-то делать со своей жизнью, даже если это бессмысленно. Это совсем не бессмысленно. Депрессия заставляет тебя кое во что поверить: в то, что ты бесполезен и должен умереть. Как на это ответить, если не противоположной верой?» Все это говорилось на худшей стадии депрессии, и вера мало помогла Мэгги Роббинс. «Когда мне стало получше, я вспомнила: ах, да! религия – почему я не попробовала помочь себе через нее? Но в этот период глубокого спада она помочь не могла». Да и ничто не смогло бы.