Чтение онлайн

Вернувшись в гостиную, мой папа приготовил для меня тарелку с едой. Он критикует меня за отсутствие чистой посуды и проверяет посудомоечную машину, чтобы убедиться, что она работает, поскольку я обвиняю свои частые визиты на дом в неполадках с бытовой техникой. Хотя ему следовало бы знать лучше.

Ужин проходит практически без трений, что для нас большая редкость. В основном мы обсуждаем фильмы и футбол, причина его такого случайного визита остается необъяснимой. Я потакаю ему, развлекая его вопросами о моей жизни — слава Богу, он избегает темы оценок и классной работы. Словесной расправы, которую я получила на прошлой неделе, мне хватило бы на месяц.

Как ни странно, это приятно. Так приятно, что в какой-то момент я перестаю смотреть на часы и забываю, сколько времени прошло с тех пор, как он приехал.

Пока он не заговорил о Жюльене.

— Ты была так полна решимости убить его, что я, честно говоря, подумал, что ты психопатка, — папа хихикает в притворном ужасе. — Я сказал твоей маме, что хочу, чтобы ты была предана суду, особенно после того, как увидел коллекцию отрубленных голов плюшевых мишек на заднем дворе.

— Это были уродливые медведи. Кроме того, единственная причина, по которой я так сильно ненавидела Жюльена, заключалась в том, что вы, ребята, уделяли ему все внимание, — вызывающе фыркаю я, доедая остатки праздничного яблока, которое он мне принес, прежде чем скрестить руки на груди и откинуться на спинку стула.

— Но сейчас все внимание приковано к тебе.

Он не имеет в виду это в том смысле, в каком это звучит. Я знаю это. Я знаю, он имеет в виду, что он здесь со мной и только со мной несмотря на то, что Отис спрятан в моем шкафу.

Но его неудачный выбор слов имеет непреднамеренные последствия. Это служит напоминанием нам о том, что я единственная, кто когда-либо получит внимание моего отца. Нет другого ребенка, с которым я могла бы разделить это, и это делает всю ревность, которую я когда-либо питала к Жюльену, какой бы детской и невинной она ни была, отвратительной.

— На самом деле я хотел поговорить с тобой о нем, — тихо говорит папа. Он берет свою скомканную салфетку и вытирает рот, глядя на что угодно, только не на меня.

Мое сердце бешено колотится в груди.

— Что случилось? — щебечу я, изо всех сил стараясь звучать оптимистично, а вовсе не враждебно и недоверчиво.

Тем не менее, он затрагивает эту тему с чрезмерной осторожностью.

— Я не знал, что ты работаешь с детьми с нарушениями речи, — осторожно говорит он, как будто пробуя каждое слово на вкус, прежде чем произнести его.

Мое беспокойство растет.

— В самом деле? Я думала, что сказала тебе, — Это наглая ложь. Я рассказала маме и предположила, что миссис Снитчи-Снитч проинформирует моего отца о моем решении о карьере. Я доверилась ей только по необходимости, потребовав ее разрешения как бывшего генерального директора записать ее в качестве «профессиональной» рекомендации. В то время она была ободряющей и милой по этому поводу и с тех пор неоднократно пыталась поднять эту тему. Я всегда останавливаю, не желая говорить по этому поводу или вникать в свои мотивы.

— Нет, ты этого не делала.

Интересно, почему. Но я остаюсь явно невозмутимой, моя реакция беспечна.

— Это не так уж и важно. Ты уже знал, что я хотела быть учителем.

— Да, но дело не только в этом, — он делает глоток своего напитка, прежде чем поставить его на стол, и продолжает с придыханием, словно в благоговейном страхе: — Это означает, что ты двигаешься дальше.

Какая забавная концепция: двигаться дальше. Как кто-то может отойти от события, которое является неотъемлемой частью его существования?

— Э-э, я полагаю, — в стольких словах я пытаюсь дать понять, насколько сильно я не хочу вести этот разговор.

Он не получает памятку. Или, может быть он выбрасывает это в мусорное ведро просто потому, что может. Потому что он Фарид Сахнун.

— Тогда можешь сказать, готова ли ты прийти на игру в следующие выходные? — папа умоляет скорее насмешливо, чем мягко. — Это важно, и твоя мама была бы рада, если бы ты была там, — он поджимает губы и вздыхает. — Я бы хотел, чтобы ты была там.

С тех пор как он начал свою работу в качестве главного тренера футбольного отдела «Риверсайда», мой отец ни разу не просил меня прийти ни на одну из его игр. Бремя требования моего присутствия всегда ложится на плечи моей матери и всегда осуществляется с помощью текстовых сообщений.

Но вот он здесь, спрашивает меня, как будто это его право, и это знаменательный день, когда я определенно скажу «да».

Шутка с ним.

— Я так не думаю, — я чувствую, как мое лицо искажается от явного презрения. Я нахожусь в состоянии повышенной готовности, это неприятное чувство в моем животе сжимается еще сильнее.

Сохраняя спокойствие, папа отвечает. Каждое слово, которое он произносит, очевидно, подобрано с точностью, подача продумана.

— То есть ты хочешь сказать мне, что можешь работать с детьми, которые напоминают тебе Жюльена, но ты не можешь прийти ни на одну игру? Ты не можешь наблюдать за своим отцом с трибун и подбадривать его? — я по-прежнему не моргаю, и его смуглые щеки краснеют. — Я вырастил тебя. Я заботился о тебе, когда ты была моложе. Я терплю твое незрелое поведение и постоянные неудачи. Тем не менее, я люблю тебя, и я прошу тебя об одной вещи. Прийти на игру. И ты даже этого не можешь сделать? Это странно, не так ли?

Если бы он накричал на меня, я не думаю, что пришла бы в такую ярость.

Забавно, как семья может действовать тебе на нервы. Они делают это лучше, чем любой незнакомец или друг. Они действуют человеку на нервы, их слова заставляют кровь закипать.

У него всегда был этот навык. К сожалению, мне еще предстоит выработать здоровый механизм совладения, чтобы бороться со своим раздражением. Вот почему, когда я говорю, это исходит из места чистого отвращения. Я хочу поделиться с ним своей болью и гневом за все те разы, когда он так бесцеремонно делился своими непрошеными мыслями и советами.

— В этом нет ничего странного. Быть рядом с детьми, которые напоминают мне о его жизни, отличается от того, чтобы быть на поле, рядом с человеком, который напоминает мне, почему он умер.

Вот оно.

Несправедливо возлагать всю вину на моего отца, не тогда, когда я разделяю это. Это несправедливо, но это то, что я чувствую: печаль и презрение теперь плетут для меня совершенно другую историю.

В этой истории, сфабрикованной моей болью, Жюльен жив, потому что он не играет в футбол. Он не пытается пойти по стопам моего отца. Он не работает над собой до изнеможения, чтобы быть достаточно хорошим. Он не мучается из-за своей «посредственности», не принимает близко к сердцу резкие слова и постоянный шквал критики, не утопает в наркотиках, чтобы избавиться от внутренней агонии и погнаться за моментом избавления от стресса.