Поляна №4 (6), ноябрь 2013
Шрифт:
А потом Гарт принес «спецмешок» с отборными икряными сигами и попросил Андрея передать его по адресу, написанному на бирке.
Грузчик внимательно прочитал, шевеля губами, как малограмотный.
– Знаешь такую?
– Знаю. Из булгахтерии. В отпуску она щас, говорят замуж вышла, на материк улетела. Но возьму, пусть в сарайке стоит. Прилетит – отдам.
Сашка подумал, что ослышался. Сердце резко поднялось к самому горлу и, возвращаясь, застряло посредине.
– Ты не путаешь, Андрей? – через силу давались слова.
– Нет. А че?
– Да ниче, я так…
Пилоты, весело попрощавшись, прошли мимо. Механик крикнул уже от порога:
– Что у тебя с электростанцией, парень!
– Не заводится.
– Искра есть?
– Есть.
– Карбюратор промыл?
– Промыл!
– Жиклеры продул?
– Продул!
– Бензин нормальный?
– Да, вроде, нормальный.
– Вроде или точно?
– Да кто же его знает! Какой выписали на складе.
– На рыбозаводе вашем бензин с водой, не знаешь разве?
– Они ж не смешиваются…
– Все равно чуток попадает. Где моторчик?
– Вон, в углу.
Механик положил двигатель набок:
– Глянь сюда.
Толстый замасленный палец указал на головку маленького болта в картере.
– Отверни болт, слей конденсат. Спасибо по рации крикнешь!
Механик хлопнул Сашку по плечу и побежал к вертолету.
– Саня! Через неделю второй облет. Готовь загрузку! – крикнул Андрей.
– Готово, хоть сейчас!
Когда затих шум турбин над тундрой, Сашка подхватил моторчик на руки и занес его в избу.
Через полчаса «железяка» оттаяла и покрылась испариной как мужик в бане. Сашка открутил вышеозначенный болтик. Грязная водичка потекла из картера. Закрутил болтик на место. Вынес моторчик на улицу и дернул заводной рычаг.
Моторчик весело затарахтел, а Сашка разулыбался, не веря своему счастью. Через пару минут аккумулятор был подсоединен, и амперметр стал показывать нормальную зарядку. Вечером можно будет выйти на связь с Полукарпычем. Боже, какое счастье!
Сашка, наконец, разделся. Подсел к столу и взял пакет с почтой. Газеты, журналы и письмо. Медленно вскрыл конверт и долго смотрел на ровные строчки.
«Саша, дорогой! Пишу “дорогой” – ты все дорогой. Я вышла замуж. Не могу больше так жить. Ждать и переживать без конца. Устало мое сердце, кончилось. Ты больше месяца о себе знать не давал, уже хотели поисковый борт к тебе наладить, а что я пережила-передумала и не сказать-рассказать. Один пропал без вести в тундре, и вот второй… Саша! Я хочу нормальную семью. Я хочу придти домой и мужа с работы ждать. И знать, что придет. Мне тридцать скоро, Саша, мне рожать пора. От водки я тебя удержала, но ведь ты хуже. Ты бродяга, Саша, это не лечится. Прости меня. И знай, что только счастья тебе желаю и по-прежнему молюсь за тебя Богу.
Сережет»
Сашка несколько раз перечитал письмо. Наконец, вник в содержание, медленно сложил листок пополам, еще раз пополам и еще раз. И сунул под пачку патронов на полке.
«Так… Нет тебе планиды с женским полом: вторая бросила. Но, в общем-то все правильно, все верно. Никто тебя не осудит, Сережа, и я не… Только вот с “бродягой” немножко ты, девонька, перегнула. Из тридцати четырех “бродяг”, охотников-рыбаков рыбозавода, добрый десяток живет в тундре с женами и детьми. Детей на зиму – в интернат. Летом опять вместе. Но вообще-то я хотел к тебе, в поселок, я хотел вернуться, Сережет…»
Гарт вышел во двор и поднялся на крышу пристройки.
Ядреный, крепкий, морозный воздух. Половинка багрового солнца окрасила в маков цвет ропаки на мысу, озорной молоденький месяц приткнулся к пухленькой тучке и тянула к сердцу белы рученьки Вечерняя звезда. Сизые нити поземки лизали бока валунов, скользили вдоль русла ручья, заметали следы снегохода и растворялись в хаосе торосов. Все застыло, замерзло, заледенело. До весны. До пуночек. До гусей. До первых драчливых крачек. До первых счастливых ручьев.
Как же далеко отсюда до городов с великими толпами людскими, с набитым усталыми людьми метро, с переполненными автобусами на пропахших бензиновой гарью улицах, на которых никому ни до кого нет дела и никто никому не скажет:
– Здорово, паря! Никак живой?
– Живой, дак че ж! А сам-то как?
– Чегой-то колотье в спине, а так ниче.
– Дров-то путем затарил?
– Путем. А ты?
– Спрашивать!
– А патронов, припасу, чаю, завезли те нонича?
– Дождесси от йих! Я сам.
– И то. Ни пуха!
– Бывай. Ни пера!
Следует удар рукавицей об рукавицу и – до будущей весны.
46. В поселке
За три дня до Нового года Гарт прилетел в поселок попутным бортом. Сдал пушнину, отправил бывшей жене перевод, бросил рюкзак в общежитии и пошел в магазин. Извечная дорога промысловика, которому жжет ляжку аванс.
Таймыр неспешно трусил у ноги, время от времени отвлекаясь, чтобы пометить «собачьи места» и озадачить местных псов незнакомым запахом.
И вдруг Сашка с удивлением обнаружил, что стоит перед знакомым подъездом и смотрит на знакомое окно. А там, на занавеске, две тени – мужская и женская. А поверх занавески видно старые часы с кукушкой и люстру, которую сам собирал и прикручивал. А вот и гитару слышно и голос Юрия Визбора.
«Я вспоминал с навязчивостью странной,
Как часто эти ходики чинил…
Под ними чай другой мужчина пьет,
И те часы ни в чем не виноваты…
Они всего единожды женаты
Но, как хозяин их, спешат вперед».
«Ну, что ж… Любовь вам да совет, люди добрые! Любовь вам да совет и здоровых детишек!»
Качнулся горизонт, запахло йодом и сразу же – горький вкус соли морской. Нет, это не кровь из прокушенной губы, это брызги разбитого вдребезги прибоя, который неизменно находит в себе силы начать сначала.
Но вот крепкий удар по плечу и радостный голос Сереги Ханкова, механика геологической экспедиции:
– Сашко! Ты чего это невесел, чего головушку повесил? Седни прибыл?
– Ну. Только пушнину сдал.
– И куда лыжи навострил?
– В гастроном. Чего-нибудь на ужин.
– Дак и я ж за граммулькой! У нас день рожденья и голубоглазые блондинки! Одна классно на гитаре шпарит. Давай к нам! Танцы-шманцы, и дым коромыслом! – Серега подмигнул Гарту нахальным карим глазом. – Идешь?
Меньше всего хотелось Гарту сейчас остаться одному.