Полжизни
Шрифт:
Каждый изъ насъ уже созналъ тогда, съ какимъ головнымъ убожествомъ «отмахали» мы нашъ университетскій вступительный экзаменъ. Хвалиться другъ передъ другомъ было р?шительно неч?мъ: одинъ ругалъ семинарію, другой гимназію — большаго разнообразія въ выводахъ не зам?чалось. Въ самомъ д?л?, стоитъ вспомнить: какз и чему насъ учили, и, право, чудно становится, что мы еще вышли кое-какъ грамотнымъ народомъ. Я, наприм?ръ, въ гимназіи не сходилъ съ перваго м?ста первой «парты», и въ моей студенческой конторк? лежалъ футляръ съ золотой медалью, выданной: «преусп?вающему». Но въ чемъ же я преусп?лъ двадцати безъ малаго л?тъ отъ роду? Кром? тупыхъ учебниковъ и русскихъ «образцовыхъ» писателей, я почти-что ничего не читалъ. Книги, въ род? «Космоса», р?дко попадали въ наши руки изъ рукъ учительскихъ, а брать журналы въ единственной городской «библіотек? для чтенія» было не на что. Подъ литературными впечатл?ніями того, что перепадало иногда отъ знакомыхъ и товарищей, и начала голова немного работать. Въ то время «Отечественный Записки» и «Современника для чтенія гимназистамъ не выдавались; и это не очень давно, всего какихъ-нибудь двадцать л?тъ. Я еще куда не старикъ, а при такихъ-порядкахъ учился. Объ какихъ же нибудь стремленіяхъ, гражданскихъ чувствахъ, см?ломъ протест?, серьезности труда и уваженіи личности — см?ху подобно и говорить! У насъ инспекторъ товарища моего, изъ шестаго класса, такого же «в?ликовозрастнаго», какъ и я, поставилъ въ соборной на кол?на, передъ ц?лой гимназіей и, ходя мимо взадъ и впередъ мелкими шажками, плевалъ на полъ вокругъ него, а потомъ заставлялъ его ладонью вытирать на полу. И за что? За то, что онъ «обид?лъ» какого-то барченка изъ втораго класса, т.-е. просто пихнулъ его, чтобы тотъ не приставалъ и не кричалъ ему (его звали Макаръ Сусликовъ):
«?халъ отецъ Макарій
«На кобыл? карой!
Сусликовъ былъ изъ цеховыхь и не ушелъ отъ солдатства, по неим?нію увольнительнаго свид?тельства.
Такъ какія же тутъ «гражданскія идеи?» Накоплялась только злость въ т?хъ, кто покр?пче, а остальные привыкали ко всему, и въ головахъ ихъ дули в?тры полн?йшаго безмыслія. Мн? же, какь «старшему», въ теченіе ц?лыхъ семи л?тъ приходилось держать себя въ какомъ-то казеиномъ футляр?. Такую я себ? физію суровую состроилъ, да такъ и остался съ нею, точно зат?мъ, чтобы гуд?ть впосл?дствіи «вторую октаву». Кто попадаетъ волей-неволей въ первые ученики — знаетъ, что отъ этого счастья остается-таки осадочекъ въ характер?. Стоишь ты особнякомъ, чтобы теб? не ябедничали, или зря не задирали тебя. Въ маленькихъ классахъ не мудрено привыкнуть давать волю рукамъ, а въ старшихъ приходится отгрызаться отъ остряковъ, прозывающихъ тебя: «старшой».
Такъ вотъ съ какимъ чемоданомъ всякаго развитія водворился я въ п?вческой комнат?, перешагнувши во второй курсъ. Первый годъ я только присматривался, училъ лекціи, р?шилъ со втораго курса заняться вплотную химіей — безъ нея какой же бы я быль техникъ и агрономъ? — и, увид?въ отсутствіе русскихъ учебниковъ, принялся за французскіе и н?мецкіе азы. Въ гимназіи и первому ученику нельзя было, хоть какъ ни на есть, мараковать по новымъ языкамъ.
Случилось такъ, что остальные мои сожители были: одинъ филологъ, другой медикъ, третій естественникъ, четвертый юристъ. Понятно, каждый о своемъ говорилъ; читалъ вслухъ лекціи, разсказывалъ про то, что его особенно возбудило, хвалилъ или «обзывалъ» профессоровъ. Началось незам?тно взаимное обученіе, въ род? ланкастерскаго. Взяло свое и чтеніе.
Помню, — былъ часъ пятый. Стояли въ нашей комнат? полусумерки поздней осени. Кто-то посапывалъ на кровати, уписавши дв? тарелки щей и большущій, но таки порядочно безвкусный казенный пирогъ «съ леверомъ». Изъ другаго угла раздавались басовыя рулады:
До-ре-ми-фа-соль-ля-си-до-о-о!
А потомъ тихимъ густымъ шепотомъ:
Снишелъ еси въ преисподнюю земли! — я сокрушилъ еси вереи в?чныя.
Я только-что вернулся изъ лабораторіи, гд? уже работалъ каждый день. Зажегъ я сальную св?чу (лампы не полагалось) и пошелъ зач?мъ-то къ конторк? сожителя моего — филолога. Онъ отличался, кром? необычайной памяти (выучилъ наизусть лексиконъ Кронеберга), удивительной каллиграфіей и списывалъ ц?лыя книги собственноручно. Его не было дома. Вижу — лежитъ на конторк? какая-то рукописная тетрадь. Заглавный листокъ разрисованъ всякими росчерками. Вычурными красивыми буквами выведено: «С того берега». Я развернулъ первую страницу, посмотр?лъ потомъ подпись автора, да такъ и просид?лъ до десяти часовъ, пока всего не кончилъ. Вокругъ меня ходили, изъ сос?дней п?вческой раздавались возгласы регента, обучавшего мальчиковъ, кто то звалъ меня куда-то, — я ничего не видалъ и не слыхалъ, забылъ про чай и про куренье. Голова все разгоралась, въ виски било, страницы мелькали, дыханіе спиралось н?сколько разъ. Потомъ это бурное волненіе см?нилось какимъ-то небывалымъ холодомъ, легкой нервной дрожью по спин? и какъ-бы стягиваніемъ кожи наголов?… Посл? я узналъ, что это рефлекторные признаки великаго умственнаго наслажденія…
— Экъ вы зачитались! разбудилъ меня надъ тетрадкой филологъ, именно разбудил, потому что я былъ точно въ забытьи.
— Откуда у васъ это? опросилъ я его, чуть не дрожащимъ голосомъ.
— Вонъ вы чего куснули… и я-то хорошъ гусь тоже… ушелъ, да и оставилъ на конторк? такую тетрадь… вы, небось, видали чья?
— Видел, видел…
— Мн? ее на подержанье дали. Я ночи въ дв? перепишу….хорошо еще, что вамъ попалась на глаза; а тотутъ къ намъ всякій народъ шляется… надо опаску им?ть.
«Тетрадь» озарила меня.
Филологъ переписалъ ее. Я у него купилъ экземпляръ за два серебряныхъ рубля. И когда я вспомнилъ, что та же подпись, какую я нашелъ подъ тетрадью, принадлежала автору «Кто виноватъ» и «Записокъ доктора Крупова» — я кинулся въ университетскую библіотеку. Гимназистомъ я читалъ Крупова, читалъ и романъ; но такъ, зря, не понимая того, что тогда не договаривалъ авторъ. Въ университетской библіотек? журналовъ, запрещенныхъ для гимназистовъ, не выдавали и студентамъ. Но я досталъ все, что можно было — достать и печатнаго и рукописнаго… Весь второй курсъ прошелъ у меня, какъ продолженіе того вечера, когда я увидалъ красивыя фигурныя слова: «Съ того берега». Никогда потомъ, на протяженіи всего моего житейскаго маячанья, всей моей умственности, не испытывалъ я такого мозговаго толчка: точно подвели меня къ сильн?йшей батаре? и пустили въ об? руки весь зарядъ элекрнчества. Ни лекціи Фейербаха, добытыя въ студенческое — же время въ литографированныхъ листкахъ, ни лиловая книжка Бюхнера, ни томы Бокля, ни Милль, ни Спенсеръ, ни Прудонъ, ни «Система» Конта — ничто уже не потрясало такъ. Въ теченіе пятнадцати л?тъ прод?лывалось «подведеніе къ одному знаменателю» всего, что я прочелъ, пережилъ и передумалъ; но зав?са разодрана была у конторки п?вческой комнаты.
Въ п?вческой комнат? можно было все-таки задохнуться безъ такого удара. Университетъ никуда впередъ не тянулъ, кром? окончанія курса, а за нимъ какихъ-нибудь харчей повкусн?е. Наука совс?мъ и не выд?лялась изъ-за мелкихъ кл?токъ студенческихъ занятія; въ масс? товарищей — мальчишество, пустой задоръ, сдаванье экзаменовъ, а то — такъ безпробудное шелопайничанье, ухарство и пьянство…
Какъ-же «стихійнымъ-то силамъ» было всего удобн?е прорываться? У кого-же было общество, у кого были впечатл?нія, дающія встряску, или очищающія тебя отъ казенщины гимназиста?.. Челов?къ десять барчуковъ изъ моихъ камераловъ ?здили къ губернаторш? и въ «хорошіе» дома. Остальная братія пробавлялась кое-ч?мъ, или промежду собою убивала время въ запойномъ кутеж?. Да чего, — у насъ, въ п?вческой, были ребята все степенные, народъ работящій и б?дный, безъ всякихъ барскихъ нарываній къ разнымъ н?жностямъ, а ихъ брала-же хандра с?раго житьишка, и имъ хот?лось ч?мъ-нибудь встряхнуть себя. Ч?мъ-же? Изв?стно ч?мъ: посылался «унтеръ» за четырьмя бутылками м?стной откупной наливки и двумя полуштофами горько-шпанской, и производилась попойка. Зач?мъ? Такъ… требовали того нервы. Другую реакцію отыскать было черезъ-чуръ трудно для нашего брата. Д?лалось это ни съ того, ни съ сего, въ какіе-нибудь неподходящіе часы, иногда даже утромъ часто при полномъ безденежьи. И никто не протестовалъ противъ того, что «выпить нужно». Это чувствовалось вс?ми, точно было оно въ воздух?, точно забиралось въ кости, въ мышцы, какъ ломота и ревматизмъ. Принесутъ бутылки и полштофы, сядутъ въ кружокъ, примостившись къ какой-нибудь кровати, пойдетъ осушеніе стаканчиковъ; потомъ, когда заберетъ вс?хъ, начнется болтовня, слюнявая или бранчивая, ц?луемся или чуть не деремся, а то такъ запоемъ что-нибудь, иной разъ и «партесное». Если случится подъ вечеръ, особливо зимой, то на посл?днія деньжонки — трое татарскихъ пошевней, и валяй за р?ку Булакъ!.. про которую сложена была п?сня…
Тамъ, въ одной «избушк? на курьихъ ножкахъ», я уже въ конц? третьяго курса чуть не очутился Гоголевскимъ художникомъ изъ «Невскаго проспекта». Женщинъ я другихъ, кром? забулачныхъ, не зналъ. Ну, прокралась вдругъ какая-то жалость. Я не на шутку струхнулъ! Переломить себя было такъ трудно, что я хот?лъ лечь въ больницу; но переломиль-таки и безъ больничнаго халата. И съ т?хъ поръ зажилъ уже совс?мъ монахомъ.
Такъ вотъ въ какихъ «волнахъ жизни» купались мы. А никто изъ нашей п?вческой комнаты не вышелъ ни пьяницей, ни развратникомъ.
Сошелся со мной изъ моихъ однокурсниковъ н?кій Стр?чковъ, матушкинъ сынокъ, сонный, придурковатый; но хорошій степнячекъ. Такъ онъ ко мн?, что называется, и прплипъ: больно ужь онъ меня уважалъ за мою ученость. Я объ эту пору считался не только у камераловъ, но и у естественниковъ, первымъ химикомъ и взялся писать на медаль кандидатскую диссертацію. Ученость моя состояла, по правд?-то, въ томъ, что я свободно читалъ н?мецкіе учебники и заглядывалъ въ «Aпnalen der Chemie und Physik»; но вс? меня прочили въ магистры, въ томъ числ?, кажется, и профессора.
У Стр?чкова было большое им?нье на Волг?. Онъ жилъ «съ своими лошадьми», и ими только, въ сущности, и занимался въ сласть, да охотой. Подошли экзамены изъ третьяго курса въ четвертый. Стр?чковъ запросилъ меня съ нпмъ вм?ст? готовиться. Я этого школьнаго способа не долюбливалъ, но онъ такъ меня упрашивалъ, что я согласился. Безъ меня-то онъ врядъ-ли бы перешагнулъ въ четвертый: такой онъ, Богъ съ нпмъ, былъ первобытный обыватель. За то онъ и ублажалъ-же меня: перетащилъ къ себ? на квартиру, поилъ и кормилъ, возилъ кататься, купилъ шкапъ съ дождемъ и поставилъ его у меня въ комнат?, для утреннихъ вспрыскиваній. — Жилъ онъ одинъ, въ «барской» квартир?, и мн? его обстановка казалась совершенно даже неприличной для молодаго малаго, а роскошь-то ея въ сущности заключалась въ томъ, что въ ней было три грязноватыхъ комнаты, кром? передней, и въ спальн? вис?ли по ст?намъ ружья на персидскихъ коврахъ. Ц?лыхъ дв? своры лягавыхъ и гончихъ наполняли ее запахомъ настоящей псарни.
Къ концу экзаменовъ сталъ меня Стр?чковъ упрашивать по?хать съ нимъ «на кондицію» къ нему, въ деревню, давать уроки ари?метики, и «тамъ чего хочешь» его двумъ сестренкамъ. Онъ былъ единственный сынъ у матери-вдовы и заправлялъ вс?мъ, какъ наибольшій. Плату онъ мн? посулилъ чрезвычайную, но тогдашнему времени: дв?сти рублей за вакацію на всемъ готовомъ. Я, разум?ется, не сталъ упираться, хотя мн? не совс?мъ нравилось учительство въ барскомъ дом?. Но приходилось подумать о томъ, съ ч?мъ останешься по окончаніи курса; за мою вторую октаву казна не обязана была «строить» мн? сюртучную пару и какое ни-на-есть б?льишко.