Полжизни
Шрифт:
Тутъ я высид?лъ свой первый годъ, и, право, не взвид?лся какъ онъ проползъ. Такъ я уже потомъ никогда не жилъ. И д?ло, и люди, и природа — все это охватило молодую натуру и словно затягивало въ какую прохладную чащу, не взирая на усталось и скуку долгой ходьбы.
Позналъ я л?съ, «заказный», почти нетронутый людской рукой, съ его медв?жьимъ и пчелинымъ д?ломъ. Любви моей къ нему не охладили годы всякихъ, совс?мъ ужь городскихъ передрягъ. Его звуки и краски кр?пко залегли во мн?; съ первыхъ дрожаній зари вплоть до густаго душнаго сумрака все мн? въ немъ стало в?домо и любезно. И стоитъ мн? теперь, когда схватитъ тебя за горло надсада, вспомнить хуторской боръ… и вдругъ кашкой пов?етъ, и сосны заманятъ на свою мураву.
Идешь, идешь — часъ-два, и глазамъ твоимъ открывается «поляшка», вся залитая нежаркимъ солнцемъ. Къ краю ея пріютился обширный пчельникъ. Тутъ сидитъ сиднемъ и сбирается начинать свою вторую сотню л?тъ старикъ Иванъ Петровъ, лицомъ точно тотъ апостолъ, что вид?нъ на правомъ конц? «Тайной Вечери» Леонардо да-Винчи. С?дая, тонкая борода потряхивается, и острые, ясные глаза такъ и б?гаютъ, оглядывая свое в?ков?чное «бортное ухожье». Онъ и не шамкаетъ: губы еще кр?пки и голосъ чистый и высокій, точно бывало у нашего п?вчаго альта — Павлуши.
— Роится? спросишь у старины, зайдя подъ его нав?съ, гд? у него и малина разведена и подсолнечникъ.
— Н?што, отв?титъ онъ съ тихой торжественностью, точно онъ тутъ священно д?йствуетъ, какъ жрецъ, среди таинствъ природы.
Посл? шатанья съ ружьемъ у него же и соснешь, хлебнувши ковшикъ степнаго б?лаго кваску… Проснешься, и отовсюду несутся къ теб? сладкіе запахи л?сныхъ цв?товъ и пчелиный гулъ обволакиваетъ тебя кругомъ, щехочетъ ухо и наводитъ на несп?шныя, здоровыя думы. Т?ни показались тамъ-и-сямъ, небо засин?ло, пора и въ путь.
Иванъ Петровичъ — первый медв?жатникъ по всей волости. У него кременное ружьишко и собаченка Шевырялка. Но онъ и съ ружьемъ ходитъ р?дко. Рогатина въ его сухихъ рукахъ еще грозное оружіе въ борьб? съ «Михалъ-Иванычемъ». Съ нимъ и я пошелъ впервые на медв?дя.
Стоитъ мягкій морозный день. Въ л?су — тишь, такая тишь, что индо хватаетъ тебя за сердце. Ни единаго звука, ни св?тот?ни, ни в?терка, доносящаго до тебя какой-нибудь запахъ. Лыжи скользятъ по твердому брильянтовому сн?гу. Вотъ обошли берлогу, разбудили пріятеля. Ждешь его не то съ замираніемъ, не то съ закорен?лостыю зв?ринаго азарта, въ которой люди полагаютъ всю сладость охоты и смертельной опасности. Затрещали мерзлые сучья, переваливается не сп?ша Ми-халъ-Иванычъ. Если голова промежду лапъ — д?ло дрянь! Тутъ на рогатину его не скоро поднимешь; тутъ нужны такіе герои, какъ Иванъ Петровъ. Не страшно имъ и въ ту минуту, когда древко рогатины летитъ, расщепленное напоромъ зв?риной туши. Вы не взвидитесь, какъ съ ревомъ желтобурая масса рухнется подъ ударомъ дряннаго сапожнаго ножишка, увлекая въ своемъ паденіи б?лаго, въ нагольномъ полушубк?, дрожащаго отъ нервной силы, стол?тняго старика…
Началъ я съ ружья, а кончилъ рогатиной и ножемъ; испыталъ и я затаенную страсть скряги, укрывающаго свои м?шки; насл?дишь, что твой ехидный мужичонко, берлогу, и никому не скажешь; одинъ пойдешь на л?сное чудище съ Шевырялкой или съ Жучкой, и — не ровенъ часъ! — сгребетъ тебя Миша въ лапы и обдеретъ лучше всякаго азіатскаго хана. Мн? сначала думалось, что я ужасный храбрецъ, а потомъ, какъ я обжился да узналъ, какіе водятся тутъ медв?жатники, такъ мн? и самое-то слово «храбрость» показалось до крайности нел?пымъ. Любой невзрачный старичекъ, «цокая» на мордовскій манеръ (такой въ томъ краю говоръ), разскажетъ теб? подробности, отъ которыхъ у городскаго обывателя мурашки по кож? поползутъ; а онъ и не думаетъ рисоваться: он привыкъ ев д?тства, вот и все!
Тутъ я, быть можетъ въ первый разъ, позналъ ту истину, (а она мн? пригодилась), что ко всему можно привыкнуть, и никакое геройство не сравнится съ привычкой.
Л?съ л?сомъ, но надо было производить и «агрономическіе эксперименты». Это оказалось потрудн?е, ч?мъ ходить съ рогатиной и пырять Мишку ножомъ, рискуя очутиться въ пушистыхъ объятіяхъ отвратительной смерти.
Графъ не худо сд?лалъ, что оставилъ мн? на помощь нарядчика изъ м?стныхъ государственныхъ крестьянъ, курьезн?йшую личность, наивную и плутоватую. Капитонъ Ивановъ — такъ его звали — выработалъ себ? какой-то особый «деликатный» разговоръ, читалъ романы Зряхова и слагалъ собственнымъ умомъ куплеты; но рутинное хозяйство зналъ и никакихъ грубыхъ упущеній не допускалъ, докладывая мн? «на случай упустительности, или запамятованія» все, что могло произвести большой недочетъ въ доходахъ хутора, который онъ называлъ «хверма».
Я не рванулся сейчасъ-же «умничать»; но не сразу разгляд?лъ, что о раціональномъ хозяйств? «по книжкамъ» нечего и думать, даже и на вольнонаемномъ хутор?. А — тогда «вольный трудъ» былъ модной игрушкой. Въ немъ чувствовалось предверіе эмансипаціи. Иные изъ фанфаронства, другіе изъ боязни торопились заводить хутора.
Кругомъ д?ло это не было уже внов?. Ближайшими сос?дями моими оказались тоже «агрономы», каждый въ особомъ тип?: ругательномъ и благожелательномъ. Ругательный типъ изображалъ отставной гусарскій майоръ ?едоръ ?едоровичъ Лессингъ. Мужчина онъ былъ круглолицый, ростомъ почти съ меня, моложавый, стройный. Ходилъ онъ л?томъ въ славянофильскомъ плать? собственнаго изобр?тенья, т. е. въ розовой рубашк?, б?лыхъ штанахъ въ сапоги и въ коротенькомъ парусинномъ пальтец?. Говорилъ онъ высокимъ теноромъ, р?зко, громко, всегда почти ругательно. Лессинга — настоящего, онъ конечно не читалъ, но въ корпус? заглядывалъ въ учебники геометріи, почему и вообразилъ себя великимъ механикомъ и изобр?тателемъ. Все онъ строилъ и устроивалъ «по-своему», и даже изобр?лъ собственную соломор?зку. Д?ло у него, однакожь, спорилось, потому что онъ хоть и въ гусарахъ служилъ, а все-таки былъ «изъ н?мцевъ». Хутора свои (ихъ было у него ц?лыхъ три) онъ заводилъ щеголевато, на широкую ногу, хотя и не считался денежнымъ челов?комъ. Разум?ется, вс?хъ своихъ сос?дей обзывалъ онъ дураками и неучами; а меня съ перваго-же знакомства сталъ звать презрительно: «этотъ студентъ». Сос?дъ онъ былъ отвратительный: завистливый, мелочной, забіяка и ненавистникъ. Отъ него не раздобылся бы я гарнчикомъ овсеца на пос?въ, еслибъ былъ въ крайней нужд?.
Благожелательный сос?дъ, Павелъ Павловичъ Шутилинъ, ходилъ тоже въ русскомъ ополченскомъ наряд?, изъ себя былъ с?доватый степенный баринъ, съ овальнымъ лицомъ и ласковыми карими глазами. Говорилъ тихо, успокоительно и д?лалъ все, не то что исподтишка, а «подъ шумокъ». Онъ въ механики не л?зъ, но почитывалъ учебники политической экономіи, «сл?дилъ за идеями» и хозяйничалъ исподволь, толково, держась навыковъ хорошаго мужицкаго хозяйства. Меня онъ началъ нав?щать и бес?довать объ университетахъ. Въ его «себ? на ум?» было что-то пріятное, своего рода барская гуманность, или по крайней м?р? разсудительность и тактъ. Онъ не-прочь былъ дать «добрый сов?тъ» и подшучивалъ-таки надо мной, когда я въ первую-же запашку закобянился сначала насчетъ «рутинныхъ» пос?вовъ, а кончилъ т?мъ, что внялъ резонамъ Капитона Иванова.
Эти два агронома подмывали меня, и ихъ сос?дству я обязанъ т?мъ, что черезъ годъ всякія сомн?нія во мн? улеглись, и я пришелъ къ точнымъ выводамъ насчетъ того: чего д?лать не сл?дуетъ. Но ихъ общество, ихъ жены и дочери меня ни мало не привлекали, да и когда мн? было разъ?зжать «на тройк?», поставленной графомъ въ наше условіе? И л?то, и осень, и зима, и новая весна прошли такъ, какъ они проходятъ въ д?ятельномъ одиночеств? молодаго челов?ка, впервые столкнувшемся съ жизнью народа. Мужики (хоть я и орудовалъ вольнымъ трудомъ) всего больше меня наполняли.
Сторонушка выдавалась дремучая, по дикости, почти невообразимой. Въ двухъ верстахъ отъ меня д?вки и бабы до смерти забивали всякаго мужика, который встр?тится имъ, когда он? опахиваютъ деревню сохой. Изъ колдуновъ, напустившихъ «глазъ», выпускали «весь духъ», в?ря въ то, что больной, испорченный имъ, мигомъ выздоров?етъ. И среди этихъ-то туземцевъ «Огненной Земли» находилъ я моихъ героевъ-медв?жатниковъ, простыхъ и добродушныхъ, какъ малыя д?ти. Я поставилъ себ? задачей: знать, какъ «Отче нашъ» весь годовой обиходъ му-жидкаго хозяйства со вс?ми «его ужасами», какъ нынче говорятъ о западномъ пролетаріи, и узналъ его. Этимъ я обязанъ графскому хутору, гд? я ничего не изгадилъ, но ничего и не «усовершенствовалъ», а нашелъ, напротивъ, что все было заведено слишкомъ по-барски и въ такихъ разм?рахъ, что порядочнаго доходу давать не могло. Над?ясь на графа, какъ на порядочнаго челов?ка, я см?ло ждалъ его прі?зда, чтобы изложить ему мои отрицательные результаты. На хутор? я готовъ былъ просид?ть хоть еще пятъ л?тъ; но не сталъ бы зат?вать съ графомъ д?ла, еслибъ онъ, вопреки контракту, прогналъ меня и посл? перваго года. Кром? мужика и медв?дя съ ихъ берлогами, я на хутор? же узналъ и того зв?рька, который сид?лъ еще и во мн? самомъ. Не св?тская дикость моя меня разсердила, а моя городская наивность, книжный формализмъ и самодовольство школьника, глупый задоръ «оберъ-офицерскаго сына», воображавшаго, что онъ «красный», потому что читаетъ тайкомъ рукописные листки «Колокола», и сердцемъ не думавшаго никогда о томъ, какъ взять за рога чудище народной дрёмы и мужицкаго горя, какъ растолковать своимъ героямъ-медв?жатникамъ, что колдуна Акима колошматить бревномъ гнусно и нел?по, ибо тетушку Маланью не перестанетъ отъ этого бить «лихоманка».
Къ Петрому дню дождался я графа. Онъ опять изм?нился противъ прошлогодняго: кудерьки на вискахъ кое-гд? блест?ли с?дымъ волосомъ, по об?имъ сторонамъ носалегли р?зкія черты; но вообще-то оиъ былъ все тотъ же видный баринъ, смахивающій на ярославца, и я нашелъ въ немъ даже большую юркость, ч?мъ въ первыя наши встр?чи. Должно быть мой отчетъ очень понравился ему своей откровенностью, а лучше сказать, — онъ уже тогда началъ свое «самосовершенствованіе»; только, вм?сто того, чтобы отказать мн?, онъ разразился въ похвалахъ и сталъ упрашивать меня не покидать его хутора.