Чтение онлайн

У большинства из нас есть какой-то образ предвоенных Гавайев. Мы слышали о Большой пятерке, имеем общее представление о том, что несколько семей заполучили значительную часть средств и власти на Гавайях и долгое время держали всё в своих руках. Реальность гавайской власти была одновременно и менее, и более очевидна, чем мы можем себе представить. Акулы Большой пятерки – Си Брюэр, Тео Дэвис, «Американ фэкторс», «Касл Кук» и Александр Болдуин – начинали как посредники между плантаторами и клиентами; по существу же именно они и управляли плантациями. За годы семьи Большой пятерки и несколько других – таких, как Диллингемы, которые вели свой род от выброшенного на берег моряка, построившего первую на Гавайях железную дорогу, – заключали между собой браки, сидели друг у друга в правлении, захватывали перевозки, страховое дело и финансы и, наконец, составили благодушную олигархию, столь отличную от материковой.

Почти полвека этот замкнутый директорат распространял свое влияние на все сферы гавайской жизни, и власть его проявлялась незамедлительно и лично. «Американ фэкторс», например, до сих пор владеет крупнейшим на Гавайях универмагом «Либерти хаус». В 1941 году «Сирс, Робак и K°» тайно, через посредников выкупила землю под магазин на окраине Гонолулу. Открыть его получилось лишь тогда, когда глава компании, Роберт Вуд, заявил, что готов купить собственное судно для транспортировки товара. До того оставался открытым вопрос, согласится ли транспортная компания «Мэтсон навигейшн» под управлением «Касл Кук» и Александра Болдуина перевозить товары для тех, кто так дерзко пытался соперничать с предприятиями Большой пятерки.

Такими были Гавайи тогда. А затем началась Вторая мировая война. Молодые островитяне ушли на фронт и вернулись оттуда с новыми идеями. Несмотря на сопротивление, на Гавайи хлынули денежные потоки с материка. После Второй мировой покойный Уолтер Диллингем мог бы спуститься из своей виллы на склоне Даймонд-Хед на публичное слушание и бросить Генри Кайзеру самый мощный упрек, какой был в ходу до войны, – визитер, – но сила его осталась бы непонятной половине аудитории. Если не по существу, то по духу Вторая мировая превратила каждого в Диллингема, а тем, кто слишком медленно это осознавал, постоянно напоминали об этом политики, лидеры профсоюзов и наблюдатели с материка.

Безусловно, масштабы изменений зачастую переоцениваются, иногда в порыве чувств, иногда в стратегических целях, однако Гавайи уже действительно не те, что прежде. В Гонолулу до сих пор лишь один «Лоуэлл», и это Лоуэлл Диллингем, лишь один «Бен», брат Лоуэлла Диллингема – однако Бена Диллингема раскатал на выборах в Сенат 1962 года Дэниел Иноуэ, американец японского происхождения (в 1920-х, когда комитет конгресса обратился к отцу Бена Диллингема и Генри Болдуину с вопросом, почему на Гавайях почти не голосует японское население, те двое только и смогли предположить, что из Токио поступила команда не участвовать в выборах). Среди сторонников старой власти в Гонолулу до сих пор бытует мнение, что Большая пятерка «прогнулась» под профсоюзы – однако Джек Холл, волевой глава местного отделения Международного союза портовых и складских рабочих, которого когда-то осудили в соответствии с Актом Смита за попытку насильственного свержения правительства США, теперь занимает место в правлении Бюро помощи туристам и благодарит леди из «Внешнего круга» за старания ради «сохранения чистоты и прелести Гавайских островов». А Чинн Хо, который в школьные годы мелом записывал котировки для какого-то брокера, теперь не только владеет недвижимостью на несколько миллионов, но и домом того самого брокера на Даймонд-Хед, совсем рядом с владениями Бена Диллингема. «Просто он об этом мечтал, – объясняла мне племянница брокера, – когда ему было четырнадцать».

Но, возможно, лучший способ понять, что изменилось, – это зайти в школу Пунахо, которую когда-то основали миссионеры «для своих детей и детей своих детей», что до недавних пор толковалось весьма буквально. Старые классные журналы – каталог гавайской олигархии: год за годом на их страницах встречаются одни и те же имена, они же выбиты в камне или тонко вырезаны на латунных табличках на улице, что в Гонолулу зовется просто Стрит, она же Мерчант-стрит, где в угловых зданиях расположены офисы Большой пятерки и кипит большая часть деловой жизни Островов. На выпускном в 1881 году один из Александров произнес напутственную речь, а один из Диллингемов прочел напутственное стихотворение; в 1882 году кто-то из Болдуинов говорил об «иммиграции из Китая», очередной Александр – о том, что труд сам по себе есть наслаждение, а Бишоп – о солнечном свете. И хотя высшая каста гавайцев и белая олигархия всегда существовали бок о бок и, более того, смешивались путем брака, белые ученики Пунахо, когда дело доходило до школьных пророчеств о будущем, предполагали, что их гавайские одноклассники будут «играть в музыкальном коллективе».

Не то чтобы Пунахо перестала быть учебным заведением для детей власть предержащих; это по-прежнему так. «Пунахо всегда открыта для тех, кому суждено сюда попасть», – убеждал выпускников в недавнем школьном вестнике Джон Фокс, директор Пунахо с 1944 года. Но там, где в 1944 году было 1 100 учеников с медианным коэффициентом интеллекта 108, теперь уже 3 400 с медианой 125. Там, где раньше учащихся азиатского происхождения было десять процентов, теперь тридцать.

Так и выходит, что перед новой библиотекой Кука, где за архивами присматривает праправнучка миссионера Хайрама Бингема, среди цветущих плюмерий на крылечке сидят китайские мальчики с летными сумками «Пан-Американ», в которых лежат книги.

«Джон Фокс – личность спорная, как вы, наверное, знаете», – говорят иногда выпускники, но никогда не поясняют, о чем спор. Возможно, из-за того, что Гавайи преподносят себя в качестве образца современного плавильного котла, межрасовых отношений здесь в беседах касаются особенно деликатно. «Я бы не сказала, что у нас цветет дискриминация, – осторожно говорила мне одна женщина в Гонолулу. – Скорее здесь силен чудесный, чудесный дух соревновательности». Другие просто пожимают плечами. «Никто особо не настаивает. Азиаты – ну, скрытные, наверное, не совсем подходящее слово, но они не такие, как негры или евреи, они не лезут туда, где им не рады».

Взгляды на расовый вопрос, даже бытующие среди тех, кого на островах считают либералами, покажутся любопытными и удивительно наивными любому, кто провел последние турбулентные годы на материке. «Здесь определенно есть те, кто общается с китайцами, – сказала мне одна женщина. – Их и в гости приглашают. Например, к дяде моего друга постоянно заглядывает Чинн Хо». Звучит как «у меня есть друзья евреи», но я восприняла эту фразу так, как мне ее преподнесли, – так же, как примитивный прогрессивизм одной учительницы местной школы: мы шли по коридору, и она рассказывала мне о чудесах школьной интеграции, которые принесла война. «Смотрите, – сказала она, внезапно схватив за руку милую китайскую девочку и развернув ее ко мне лицом. – Такого вы бы до войны тут не увидели. Только посмотрите на эти глаза».

Таким образом в особенной и по-прежнему островной мифологии Гавайев тяготы войны обернулись предвестниками прогресса. Ответ на вопрос о том, воплотились ли они в жизнь, равно как и о том, является ли прогресс благом или злом, зависит от того, кого спрашивать. В любом случае, война определяет сознание жителей этих мест, она заполняет разум, нависает над Гонолулу подобно тучам над Танталом. Немногие говорят об этом. Чаще говорят о шоссе на острове Оаху, о кондоминиумах на Мауи, о пивных банках, брошенных у Священного водопада, и о том, что гораздо разумнее ехать не в Гонолулу, а сразу на курорт Мауна-Кеа, который открыл Лоренс Рокфеллер. (Вообще мнение о том, что из Гавайских островов побывать стоит исключительно на Мауи или Кауаи, настолько распространено, что в ожидаемое всеми возрождение Гонолулу верится с трудом.) Или, если ваш собеседник склонен мыслить широко, вы услышите что-нибудь в духе Джеймса Миченера, мол, Гавайи – это мультикультурный, прогрессивный рай с идеальными условиями труда, где прошлое примирилось с будущим, где глава профсоюза рабочих Джек Холл завтракает в Тихоокеанском клубе, где блюститель старых порядков на Островах, компания «Бишоп эстейт», объединилась с Генри Кайзером, чтобы превратить мыс Коко-Хед в 350-миллионное предприятие под названием «Гавайи-Кай». Если же ваш собеседник из туристического бизнеса, вы услышите о Годе миллионного посетителя (1970), о Годе двухмиллионного посетителя (1980), о том, как в 1969-м здесь побывали двадцать тысяч членов Ротари-клуба, и о Продукте. «По отчетам можно судить о том, что именно нам нужно, – говорит мне один делец от туризма. – Нам нужно уделять больше внимания формированию и адаптации продукта». Продукт – это место, где они живут.

Те, кто живет в Гонолулу уже какое-то время, – скажем, хотя бы лет тридцать – и уже в чем-то преуспел, козыряют именем Лоуэлл и рассказывают о своей благотворительной деятельности. Те, кто живет в Гонолулу совсем недавно и еще ни в чем не преуспел, мечтают открыть свою лавочку или заниматься недвижимостью и рассуждают о том, уместно ли повела себя Жаклин Кеннеди, появившись на ужине у Генри Кайзера в цветном платье муу-муу и босиком. («Ясное дело, сюда приезжают отдыхать, а не наряжаться по всем правилам, но всё-таки…») Они часто бывают на материке, но не успевают толком разобраться, что же там происходит. Им нравится развлекать и развлекаться, встречать и провожать гостей. «Что тут без них станет? – риторически вопрошала одна женщина. – То же, что субботним вечером в клубе в Расине, на висконсинском берегу». Они добры и полны энтузиазма, пышут здоровьем и светятся таким счастьем и такой надеждой, что иногда мне сложно с ними разговаривать. Думаю, они бы не поняли, зачем я приехала на Гавайи. И думаю, едва ли они поймут, какие воспоминания я увезу с собой.

Остров Алькатрас сейчас усеян цветами: оранжевые и желтые настурции, герани, зубровка, голубые ирисы, рудбекии с темной сердцевинкой. Сквозь трещины в бетоне прогулочного плаца пробиваются ростки ибериса. Ржавый мостик, словно ковром, покрыт ледяником. «Внимание! Не входить! Собственность США», – гласит большая, желтая и заметная издалека табличка. С 21 марта 1963 года, когда последние тридцать заключенных отправились в тюрьмы, содержание которых обходится подешевле, этот знак стоит здесь лишь для проформы: охранные башни пустуют, камеры заброшены. В Алькатрасе не так уж и неприятно находиться, когда здесь только цветы, ветер, стонет буй с колоколом, а со стороны Золотых Ворот движется приливная волна, но чтобы полюбить подобное место, нужно питать слабость к катакомбам.