Чтение онлайн

Сегодня в лос-анджелесском воздухе висит какая-то тревога, какая-то неестественная тишина, напряжение. Это значит, что уже ночью придет Санта-Ана, горячий ветер с северо-востока, из-за перевалов Кахон и Сан-Горгонио, поднимет песчаные бури вдоль шоссе 66, иссушая холмы и нервы до точки воспламенения. Несколько дней из каньонов будет подниматься дым, ночами будут выть сирены. Ни по радио, ни в газетах не сообщали, что вот-вот придет Санта-Ана, но все, кого я сегодня видела, знают об этом не хуже меня. Мы чувствуем приближение этого ветра. Ребенок капризничает. Горничная злится. Я снова берусь препираться с телефонной компанией, затем решаю не тратить на это силы и ложусь, сдавшись на милость тому, что витает в воздухе – что бы это ни было. Жить с Санта-Аной значит привыкать, сознательно или бессознательно, смотреть на человеческое поведение как на механизм.

Помню, когда я только переехала в Лос-Анджелес и поселилась у тихого пляжа, мне рассказали, что индейцы, стоит подуть дурному ветру, бросаются в воду. Их можно понять. Когда дула Санта-Ана, Тихий океан зловеще переливался; по ночам я просыпалась не только от павлиньих криков в оливковых зарослях, но и от жуткой тишины: волны не набегают на берег. Стояла нестерпимая жара. Небо отливало желтым – говорили, это предвестие землетрясений. Моя соседка целыми днями не выходила из дома, по вечерам у них не горел свет, а ее муж бродил вокруг дома с мачете. По его словам, ему слышался то посторонний, то гремучая змея.

«В такие вечера, – писал о Санта-Ане Рэймонд Чандлер, – любая пьянка заканчивается дракой. Кроткие женушки ощупывают лезвия кухонных ножей и присматриваются к шее любимого мужа. Случиться может что угодно». Таков был этот ветер. Я тогда не знала, что он действует на нас таким образом неспроста, но оказалось, что это еще один случай, когда научные выводы подтверждают народную мудрость. Ветер Санта-Ана, получивший свое имя в честь одного из каньонов, что лежат на его пути, – это фён, он похож на своих двойников в Австрии и Швейцарии и на израильский хамсин. Постоянных злых ветров немало (самые известные из них, пожалуй, мистраль во Франции и сирокко в Средиземноморье), но фён выделяется особыми характеристиками: он возникает на подветренном склоне горного хребта, нагревается, пока опускается к земле, и превращается в горячие, сухие воздушные потоки. Стоит ему где-то объявиться, врачи тут же слышат жалобы на головную боль, тошноту, аллергию, «нервозность» и «депрессию». В Лос-Анджелесе некоторые учителя отказываются проводить уроки, потому что дети становятся неуправляемы. В Швейцарии в сезон фёна растет число самоубийств, а суд в некоторых кантонах считает ветер смягчающим обстоятельством. Говорят, что за ветром следят и хирурги, потому что в сезон фёна снижается свертываемость крови. Несколько лет назад один израильский физик выяснил, что уже за десять-двенадцать часов до появления первых порывов ветра в воздухе сильно повышается доля положительно заряженных ионов. Кажется, никто не знает, почему: одни предполагают, что дело в трении, другие винят солнечную активность. Так или иначе, повышается процент положительных ионов, а их избыток, если говорить по-простому, вгоняет людей в уныние. Едва ли можно придумать более механистическое объяснение.

На востоке США часто жалуются, что в Южной Калифорнии нет никакой «погоды», времена года сменяются беспрестанно, незаметно и вяло. Это заблуждение. Для местного климата характерны редкие, но суровые крайности: два периода ливневых субтропических дождей, которые тянутся неделями, размывают холмы и устремляют потоки вод к океану; дней двадцать в год – но не подряд – дует Санта-Ана, и в засушливом пекле пожаров не избежать. С первыми признаками Санта-Аны Лесная служба перебрасывает бригады из Северной Калифорнии на Юг, пожарные Лос-Анджелеса отменяют все штатные мероприятия, не связанные с возгораниями. Из-за Санта-Аны в 1956-м выгорел Малибу, в 1961-м – Бель-Эйр, в 1964-м – Санта-Барбара. Зимой 1966/1967 года, сражаясь с огнем, который распространился по склонам гор Сан-Габриэль, погибли одиннадцать человек.

Просмотрите передовицы лос-анджелесских газет в дни, когда дует Санта-Ана, и вы окажетесь очень близки к пониманию, что творится в этих местах.

Дольше всего за последние годы сезон Санта-Аны длился в 1957 году, тогда ветер дул не три-четыре дня, но целых две недели подряд, с 21 ноября по 4 декабря. В первый день вспыхнули 25 тысяч акров на склонах Сан-Габриэль, а порывы ветра достигали ста миль в час. В городе он разогнался до ураганной силы – 12 баллов по шкале Бофорта; падали нефтяные вышки, людям скомандовали во избежание травм от поднятых в воздух объектов покинуть центральные улицы. 22 ноября пожар в горах Сан-Габриэль вышел из-под контроля. 24 ноября в автокатастрофах погибли шесть человек, к концу недели «Лос-Анджелес таймс» уже вела статистику смертей на дорогах. 26 ноября известный адвокат из Пасадены, измотанный денежными проблемами, застрелил жену и двоих сыновей, а затем покончил с собой. 27 ноября убили и выбросили на ходу из машины двадцатидвухлетнюю разведенную жительницу Саутгейта. 30 ноября пожар в горах Сан-Габриэль всё еще не удавалось сдержать, а скорость ветра в городе составляла восемьдесят миль в час. В первый день декабря были убиты четыре человека, а на третий – ветер начал стихать.

Тем, кто не жил в Лос-Анджелесе, трудно понять, как много места занимает Санта-Ана в сознании горожан. Город в огне – так на самом глубинном уровне видит себя Лос-Анджелес: это отразилось в романе Натанаэла Уэста «День саранчи», и самое неизгладимое впечатление от беспорядков в Уоттсе в 1965 году оставили именно пожары. С шоссе, ведущего от побережья к центру, много дней подряд можно было увидеть город в огне – впрочем, мы всегда знали, что этим и кончится. Погода в Лос-Анджелесе – это вечная катастрофа, апокалипсис; как снегопады Новой Англии определяют ее образ жизни, так жестокость и непредсказуемость Санта-Аны сказывается на всех обитателях Лос-Анджелеса, подчеркивает непостоянство и капризы здешней жизни. Ветер шепчет, что мы ходим по краю.

– Вот зачем я хотела попасть в эфир, Рон, – доносится голос женщины, дозвонившейся в эфир ночной радиопередачи. – Просто хочу сказать, что та, которая написала «Секс для секретарши» – как бишь ее зовут, – разрушает нравственность нашей страны. Это позор. Статистика говорит сама за себя!

– «Секс в большом офисе», милочка, – поправляет диск-жокей. – Так называется книга. Написала Хелен Гёрли Браун. Так что же говорит статистика?

– Под рукой у меня ее, конечно, нет. Но она говорит сама за себя.

– Было бы интересно послушать. Будем же конструктивны, Ночная Пташка.

– Хорошо. Как вам такие данные, – по голосу слышно, что женщина закипает. – Я, может, книгу и не читала, но с какой стати она советует обедать с женатыми мужчинами?

Передача продолжалась в том же духе с полуночи до пяти утра, иногда включали песню, иногда кто-нибудь задавался вопросом о том, умеют ли плавать гремучие змеи. Беспочвенные домыслы о способностях гремучих змей – лейтмотив бессонных полуночных фантазий Лос-Анджелеса. Ближе к двум часам ночи в эфир прорвался мужчина «из-под Тарзаны», чтобы выразить свое несогласие. «Ночная Пташка, что звонила до меня, она, должно быть, имела в виду „Человека в сером фланелевом костюме“ или какую другую книгу, – сказал он, – потому что Хелен – одна из немногих, кто старается объяснить нам, что происходит на самом деле. Еще один такой – Хефнер, он тоже личность спорная, работает… скажем так, в другой области».

Какой-то старик, утверждающий, что однажды «лично» видел, как гремучая змея плыла по каналу Дельта-Мендота, призывал к «умеренной позиции» относительно Хелен Гёрли Браун. «Не стоит называть книгу порнографией, пока мы ее не читали, – заявил он, растянув слово „порнографией“. – Я считаю, нужно сперва в нее заглянуть. Дать ей шанс». Перезвонила та первая слушательница, взбаламутившая всех, и пообещала что обязательно заглянет в книгу. «А потом я ее сожгу», – добавила она.

– Хотите жечь книги? – добродушно рассмеялся в ответ диск-жокей.

– Жаль, что ведьм уже не жгут, – прошипела женщина.

Сейчас воскресенье, три часа пополудни, воздух загустел от жары и смога, и пыльные пальмы неожиданно приобрели таинственные и манящие очертания. Я играла с дочерью под струями разбрызгивателя, и теперь, не переодевшись, сажусь в машину и еду в «Ральфс маркет» на углу Сансет и Фуллер в старом бикини. Это не самая подходящая вещь для похода за покупками, но в «Ральфс маркет» на углу Сансет и Фуллер подобным костюмом никого не удивишь. И всё же крупная женщина в свободном хлопчатобумажном платье, прижавшись своей тележкой к моей у прилавка с мясом, громким, но сдавленным голосом произносит: «В таком виде – и по магазинам!» Люди отворачиваются, я изучаю упаковку бараньих ребрышек, а женщина снова повторяет свое замечание. Она ходит за мной по всему магазину, в отдел детского питания, молочных продуктов, мексиканских деликатесов, и толкает мою тележку при каждой возможности. Муж дергает ее за рукав. Я уже отхожу от кассы, как она в последний раз выкрикивает: «В таком виде – и по магазинам!»

У кого-то в Беверли-Хиллз вечеринка: розовая палатка, два оркестра, пара французских режиссеров-коммунистов в вечерних пиджаках от Кардена, чили и гамбургеры из «Чейзенс». За столом в одиночестве сидит супруга английского актера; она редко бывает в Калифорнии, хотя ее муж частенько здесь по работе. К столу подходит знакомый ей американец.

– Очень рад тебя видеть, – говорит он.

– Да ну.

– Ты здесь давно?

– Даже слишком.

Она берет новый напиток с подноса у проходящего мимо официанта и улыбается танцующему мужу.