Чтение онлайн

Подриг допивает остаток пива и подзывает Дермота за новым.

— Колин?

— Ага.

— Значит, это точно был флирт. — Он благодарит Дермота за наши бокалы, и тот кивает, чуть наклонив кепку. У него добрые глаза, и мне становится спокойно здесь, в его баре. Будто я могу немного опустить броню.

О боже, похоже, алкоголь уже делает меня сентиментальной.

— В общем, — стону я. — Шивон что-то сказала об этом при Ниам, а та, как всегда, повторила…

— Как она обычно делает.

— …и Каллум воспринял это по-своему. Я даже не знаю, как объяснить. Он сказал, что я могу встречаться с кем угодно. А потом велел мне ехать домой. — Слова срываются быстро, и как только я их произношу, будто тяжесть с плеч падает. Я хихикаю — и как же хорошо снова смеяться. — Это же глупо, правда?

Подриг поднимает бровь. — Ещё как.

— Никогда не видела, чтобы он так себя вёл. Это было так на него не похоже. — Даже мне самой мой голос кажется жалобным. Я делаю ещё глоток, пытаясь утопить шум внутри.

— Он теряет голову, когда дело касается тебя. Вот и ведёт себя как идиот.

Я бросаю на него тяжёлый взгляд.

— Я не оправдываю его, если ты об этом подумала. Просто наблюдение.

— Я смотрю на тебя не из-за этого.

— А из-за чего тогда? — спросил он, проводя рукой по волосам. Серебристые пряди в темных локонах мягко блестят в тусклом свете барных ламп.

— Ты сказал, что он теряет голову, когда дело доходит до меня. — Я сглатываю. — Что ты имеешь в виду?

На лице Поджа написано не придуривайся.

— Очевидно, что он к тебе неравнодушен. Никто не реагирует так на человека, к которому ничего не чувствует.

Я фыркаю.

— Ну, учитывая, что он сказал, будто то, что между нами было, ничего не значило, и что мы просто глупые дети, думаю, ты ошибаешься.

— Иногда ложь, которую мы говорим другим, — это та, в которую отчаянно пытаемся поверить сами.

Я поднимаю брови. — Неожиданно глубоко.

Он приподнимает наполовину пустой бокал.

— Я умнее, когда подвыпивший.

Я осушаю свой. — А я, наоборот, становлюсь только глупее.

Он смеётся, мой желудок урчит, и я чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы, но быстро моргаю, прогоняя их.

Вокруг гудят голоса — люди разговаривают, пьют, смывают заботы прошедшей недели. Я позволяю звукам заполнить уши, не пытаясь их различить, лишь превращая всё это в ровный шум, от которого внутри становится менее пусто. Мой взгляд скользит от лица к лицу, не задерживаясь ни на одном дольше секунды. Глядя на этих людей, я думаю, по кому они скучают и скучают ли по ним в ответ. Думаю, о чём они жалеют — и заслуживаем ли мы все прощения в итоге.

Очень надеюсь, что да. Все мы.

— Леона, — произносит Подриг, вырывая меня из раздумий. — Я задам тебе вопрос, и не хочу, чтобы ты сразу отмахнулась. Просто выслушай, хорошо?

Я киваю. В руке уже новый напиток. Не помню, когда он появился, но благодарна, что он есть.

Подриг внимательно смотрит на моё лицо, будто ищет ответ.

— Ты всё ещё любишь Каллума? Любила ли вообще?

В его голосе нет ни осуждения, ни вызова. Он не пытается оценить мою реакцию. И я понимаю — что бы я ни ответила, он не подумает обо мне хуже.

И именно поэтому я решаю сказать ему правду.

Глаза наполняются слезами, и в этот раз моргать бесполезно. Они падают вместе со словами, что срываются с губ: — Я никогда не переставала.

Он лишь кивает — будто и ожидал этого, и протягивает мне бумажную салфетку. Я вытираю глаза, смущаясь, что плачу на людях, и машу Дермоту в конце стойки:

— Можно нам по шоту, пожалуйста?

Каллум

Я еду, кажется, целую вечность, хотя в Кахерсивине просто не хватает дорог, чтобы это было правдой.

Какое-то время я позволял всей мерзости, копившейся внутри, выплеснуться наружу. Всему спектру — от ядовитой ревности до всепоглощающей ярости. Костяшки пальцев белеют от того, как сильно я сжимаю руль. И когда мне кажется, что я уже пережил всё, приходит горе — как затянувшийся эпилог, дописывающий финал.

Очки запотевают. Я говорю себе, что это из-за горячего воздуха из вентиляции, но потом по щеке катится предательская слеза. Моргаю, пытаясь согнать влагу — не хочу вылететь с этой узкой дороги, петляющей между бескрайних полей. Солнце уже зашло, и вслед за ним приходит сумеречный час, окрашивая мир в безумный пурпурный оттенок. Всё вокруг кажется неправильным — небо тает и растекается в темноту, слишком красиво, чтобы я мог это вынести. Эта красота царапает, как наждачная бумага. Или я просто проецирую на неё собственное раздражение.

Бинго, язвит внутренний голос. Я останавливаюсь.

Разочарование — в себе, во всей этой ситуации — накатывает, как лавина. Хоронит меня под снегом и обломками, пока я не могу дышать.

Бесконечно долго я просто сижу в машине, глядя вперёд. Не видя ничего, только ощущая боль. Сегодня утром я был уверен, что хочу лишь ответов — чтобы наконец избавиться от неё. А теперь одно только предположение, что у неё может быть кто-то другой, превратило меня в первобытного идиота. Я могу сколько угодно говорить ей, чтобы возвращалась в Америку, но тошнотворная боль в груди ясно даёт понять: я хочу, чтобы она осталась.

Я врал себе так долго. Я никогда не буду свободен от неё. И, чёрт возьми, не хочу.

Телефон разрывает тишину ночи. Я хватаю его, надеясь, что это Лео. Пусть даже она звонит, чтобы послать меня к чёрту за то, что я ревнивый придурок, я приму это с радостью. Лучше уж услышать её голос, чем не слышать вовсе.

Всё внутри сжимается, когда я вижу, что звонит Подриг.

— Алло?

— Во-первых, — бормочет он, явно пьяный, — ты вообще в курсе, что ты идиот? Прямо король всех идиотов?

Я снимаю очки, провожу рукой по лицу. — Рад, что новости о моих успехах быстро распространяются.

Он икнул.

— Просто хотел убедиться, что ты знаешь.

— А во-вторых будет, или ты позвонил, чтобы добить меня?

— Ну, это тоже, да. — На фоне гул голосов. Я слышу, как Дермот спрашивает, хотят ли они ещё по одной.

Они?

— Подж, с кем ты пьёшь?

— Во-вторых, — орёт он, полностью игнорируя вопрос, — нам нужно, чтобы ты нас забрал. Мы очень, очень пьяные.