Чтение онлайн

Слава настигла меня мгновенно. Вчера я была обычной школьницей, выложившей на YouTube видео, где пою свою песню под пианино. А уже на следующий день я стала сенсацией. Я публиковала свои песни и каверы каждый день – и люди сходили с ума. Тогда, когда слово «вирусный» ещё было новым, я чувствовала себя аномалией. Ещё до первого студийного альбома меня узнавали по YouTube. Меня хвалили за «взрослое» звучание – голос тридцатилетней певицы в теле шестнадцатилетней.

Помню, как мне платили по двести долларов за выступления на свадьбах – и я думала, что сказочно богата. Но дело было не в деньгах. Для меня важно было наконец играть свою музыку для других. А потом, когда мне было семнадцать, мне написала менеджер Сьюзан – сказала, что во мне есть «изюминка» и она хочет вывести меня на большой уровень. И она не ошиблась. Всё произошло молниеносно. Сьюзан помогла мне подписать контракт, который сделал меня звездой мирового масштаба – и ничто не подготовило меня к тому, как это полностью изменит мою жизнь. Как это разрушит мои отношения с мамой.

Первые несколько лет были захватывающими, и мы с мамой ещё были близки. Сначала слава казалась восхитительной...пока не перестала. У меня появились «друзья»-знаменитости, но я быстро поняла, что это пустое. Ну, знаете, те, кто спрашивают «Как дела?», а ты отвечаешь «Отлично!» – даже если твоя жизнь рушится. Уж точно не те, кому можно написать «SOS» из туалета на вечеринке, признавшись, что засорила унитаз и срочно нужна машина для побега.

Со стороны кажется, что у меня есть всё.

Рэй Роуз – сильная, талантливая, уверенная в себе и невероятно успешная. Она владеет вниманием любой комнаты, а её уверенность у микрофона заставляет колени дрожать. Проблема в том, что я – не Рэй Роуз. Я не веду соцсети, не выбираю наряды для мероприятий, не звоню маме (хотя безумно хочу, но наши отношения испорчены), и даже истории, которые я рассказываю в ток-шоу, сначала проходят цензуру PR-команды. Рэй – просто персонаж, за которым я прячусь, потому что с детства усвоила: притворяться уверенной – единственный способ выжить в этом бизнесе.

Но чем чаще мне приходится надевать эту маску, тем больше я чувствую, как теряю себя. Мне не хватает Амелии. Мне не хватает времени, когда музыка и пение были главным. Сейчас я – просто исчерпанная кредитка, которую все продолжают проводить по терминалу.

И в этот момент я бы без колебаний променяла свою «звёздную» уверенность на базовые социальные навыки. Потому что мне нужно сделать обычный звонок, – а у меня дрожит рука. Что вообще говорить? Я поднимаю древний телефон (такой тяжёлый, что можно засчитать за тренировку), а в другой руке сжимаю записку Ноя, будто это спасательный круг. У него красивый почерк.

Я провожу пальцем по округлым, плавным линиям букв, понимая, как редко сейчас встретишь рукописный почерк. И что удивительно – эти буквы идеально отражают самого Ноя. Загадочно. Властно. Точно. И всё же...в них есть что-то мягкое.

Когда мне наконец удаётся оторваться от созерцания его записки, я набираю номер. И, чёрт возьми, это самое приятное, что я делала за последнее время. Неужели люди в курсе, что эти старые телефоны – как антистресс-поппер? Мой смартфон теперь кажется жалкой пародией после этого монстра. Кнопки на секунду успокаивают меня, но как только раздаются гудки, тревога накрывает с новой силой.

Неужели Ною было так сложно дать чуть больше инструкций? Эта записка – хоть и красивая, хоть и достойная рамки – катастрофически бесполезна.

«Спроси Томми. Он отвезёт твою машину в мастерскую по хорошей цене».

Не хочу звучать высокомерно, но меня волнует не цена. Я готова заплатить этому Томми миллион, если он гарантирует, что никто в его мастерской не попытается меня похитить.

После очередного гудка трубку наконец берут.

— Алё? «АвтоМуфинсын».

...Что? Что этот человек вообще сказал? Это был английский? Звучало так, будто слова пропустили через мясорубку и скормили мусоропроводу. И это идеальный пример того, почему я ненавижу телефонные разговоры. Никогда не знаешь, что услышишь на другом конце, и это редко бывает приятно.

— Эм...Здравствуйте...Томми там? – спрашиваю я, бросая взгляд на записку, хотя уже двадцать раз перечитала имя и, она, кажется, беременна от него после всех этих поглаживаний.

Я вздрагиваю, когда в трубке раздаётся оглушительный грохот, и мужчина что-то бормочет в ответ. Если я правильно расслышала, это звучало как: «Ага, ты – гудящий стол».

Не может быть.

По спине пробегает холодный пот, и я в двух шагах от того, чтобы разрыдаться, как потерявшийся в парке аттракционов ребёнок. Ничего не знакомо, и я не знаю, куда идти. Ненавижу себя за то, что жалею о побеге из Нэшвилла. Ненавижу, что не могу стоять на своих двоих. И больше всего ненавижу, что мне больше некуда принадлежать.

Я дрожу. Может, я не создана для этого? Может, пора бросить трубку и позвонить Сьюзан? Умолять её прислать за мной машину, самолёт или даже, чёрт возьми, одноколёсный велосипед – лишь бы вернуться к ужину, как ни в чём не бывало. Но когда я представляю свою жизнь там, в груди сжимается тисками. Я ещё не могу вернуться. Не могу сдаться, не узнав, зачем вообще приехала в этот город.

— Алё? – мужчина снова бросает в трубку, теперь уже с раздражением.

— Да, я здесь! Просто...я не совсем поняла, что вы...

Я взвизгиваю, когда чья-то рука протягивается через моё плечо и забирает трубку. Разворачиваюсь – и упираюсь взглядом в грудь Ноя. Я даже не слышала, как он вошёл, и теперь моё сердце не просто колотится – оно яростно лупит по рёбрам, будто пытается сбежать подальше от опасности.

Мой взгляд осторожно скользит вверх по его шее, резкому подбородку, слегка спотыкается о его плотные, недовольные губы и наконец добирается до зелёных глаз. Он не отводит взгляд, поднося трубку к уху.

— Томми? Это Ной. Тут одна женщина, ей нужно отвезти машину в мастерскую. – Пауза. Его глаза всё так же прикованы ко мне – настолько неотрывно, что мне хочется ёрзать. Из него вышел бы отличный стражник Букингемского дворца. — Мм-хм. Подойдёт. Спасибо.

Он наклоняется, чтобы положить трубку, и его грудь на мгновение касается моего плеча, оставляя за собой лёгкий ожог. Громкий щелчок трубки в тишине заставляет меня дёрнуться. Я никогда ещё не реагировала на кого-то так...остро.

— Спасибо, – мой голос звучит глухо, будто пробивается сквозь внезапно нахлынувшее влечение. — Не понимаю, как ты его вообще разобрал.

Уголок его рта дёргается – будто он хочет улыбнуться, но сдерживается.

— Томми постоянно жуёт жвачку. В сочетании с его акцентом это делает его речь...своеобразной.

— Но у тебя же не было проблем.

— Потому что я вырос здесь. Я говорю на «жвачном». Это отдельный язык.

— Биллингв, – смеюсь я и снова скольжу взглядом по его лицу: нос, губы, небритый подбородок, шея. Когда его кадык двигается, я понимаю, что уставилась. Прямо как слюнявая школьница.

Я не специально! Просто в нём есть что-то, что превращает меня в магнит. Дело не только в его дикой привлекательности (хотя, Господи, она очевидна!). В нём сочетаются грубоватая мужественность и уютная обыденность – так и хочется закутаться в его серую хлопковую футболку и жить в ней вечно. Я даже не знаю его, но рядом с ним чувствую себя в безопасности. Ной – как тот форт из одеял, в котором ты прятался в детстве. Тёплый и надёжный.

Наверное, всё потому, что он так отличается от мужчин, с которыми я обычно общаюсь. От этих артистичных типов, которые вечно переживают из-за своей причёски – или, как мой последний бойфренд, обращают на меня внимание только на людях.

Наши отношения не были фейковыми – но наши менеджеры назвали их «выгодными для обоих». Я надеялась, что всё сложится, но, как и все мои прошлые полу-серьёзные романы, они выдохлись. Как двухлитровая бутылка газировки, неделю простоявшая без крышки.

Ему нравилось публично встречаться с Рэй Роуз, ходить на вечеринки, тратить бешеные деньги в ресторанах и выжимать из нашей популярности максимум – всегда подставляясь под камеры, чтобы наши «естественные моменты нежности» попали на обложки журналов. (Кстати, он ужасно целовался. Два из десяти, не рекомендую.)