Чтение онлайн

Я села на заднее сиденье, мотор заурчал, зашуршал гравий, и стены Стрэдхолл Мэнор выпустили меня на волю.

Всю дорогу в Хитроу Ричард, взглядывая в зеркало заднего вида, просил, чтобы я позволила ему лететь в Москву сегодня, сейчас, со мной. Вещи у него в машине, да и много ли ему надо? Машину отгонят назад, в Ферлоу. Энн намекала, что вовсе не против. До охоты целых два месяца, а я так нуждаюсь в помощи. Как я поеду одна куда-то в глушь, в деревню? Он подозревает, что Россия не Англия. В лесах обитают волки. Может быть, сейчас их не так много, как во времена Браунинга – Энн дала ему поэму “Ivan Ivanovitch”, а в ней волки съедают трех малых детей одного за другим на глазах у несчастной матери, – но все же волки есть, и это всем известно. Бродят и медведи. Везде, даже в Москве, кишат бандиты. (С последним я не могла не согласиться.) И потом, почему, собственно, нет? Зачем проводить врозь июль и август, когда мы оба свободны? И он меня любит? Разве это разумно? Он был бы так счастлив… и так далее.

Временами я готова была согласиться. Но тут же представляла, как Ричард садится рядом в самолете и мне снова приходится говорить по-английски, а вечером он оказывается в моей квартире, и я не могу одна, совсем одна стоять у окна и смотреть, как солнце опускается над Дорогомиловым и садится за Москва-реку.

Разговор завершился в Хитроу, в буфете. Мы приехали довольно рано, и Ричард решил слегка меня напоить, чтобы я не так боялась полета – всего пару бокалов белого вина, Анна, потому что… Я уже знала, почему: на глазах у незнакомых людей пить что-нибудь другое мне не пристало. Думаю, он смутно надеялся, что так меня легче будет уговорить. Но все было напрасно – притом я почти не боялась. Свободному человеку страх чужд, а я чувствовала себя свободной чуть ли не в первый раз в жизни. Мне даже захотелось поскорее взлететь. Но вслух приходилось повторять, что мне нужно время: побыть одной, принять решение. К концу второго бокала – о чудо! – это наконец возымело действие. Ричард вышел и, к моему удивлению, вернулся не один – за ним следовала девушка в служебном костюме с галстуком. Я подумала, что мой почти жених собирается сдать меня в полицию, чтобы настоять на своем: если уж я не беру его в Москву, то пусть остаюсь на Британских островах, хоть и за решеткой.

Но нет. Пока длился прощальный поцелуй, милая блондинка деликатно смотрела в сторону, а потом, покивав Ричарду, пообещала ему, что все будет в порядке, точно так, как он просил, и леди не придется ни о чем волноваться. Откуда ни возьмись появилась тележка, куда сложили мой багаж, и девушка, толкая ее, двинулась вперед, оглядывась, чтобы убедиться, что я иду следом.

Вдвоем мы шли по каким-то коридорам, длинным и серым, как в дурном сне, и вдруг, уже без тележки, оказались в той трубе, которая, я знала, кончается прямо в самолете. И точно: мы вошли в лайнер «Аэрофлота», у англичан известного как «Aeroflop», 1– но сон все не кончался. Самолет был тоже длинным, серым и – совершенно пустым. Там не было ни души, и даже девушка, усадив меня на место у иллюминатора, куда-то испарилась. Так я начинала путешествие впервые.

Я огляделась. До времени, указанного в билете, оставалось не так уж много. В иллюминаторы проникал свет, ярко-белый, какой-то небесный, хотя самолет был недвижим и, по всей видимости, все еще стоял на земле. Впрочем, одна в этом полусне – полуяви, я ни в чем не была уверена. Кроме одного – я вижу свет, и это свет свободы.

Вскоре в салоне стали появляться люди. Оживленно жестикулируя, они говорили слишком громко, вели себя как всегда, и все пошло как обычно. Одно изменилось: теперь я смотрела на облака сверху. И это мне нравилось.

В Шереметьеве я села в автобус и, неотрывно глядя в окно на сирые деревушки, мелькающие вдоль шоссе, доехала до Речного вокзала. У входа в метро были ларьки. Я кинулась к ближайшему, без колебаний бросила свою сумку на грязный, покрытый полузасохшими плевками и окурками асфальт и купила большую банку пива.

Пиво я пила из прямо из банки, у самого входа в метро - и притом курила, у всех на глазах. «Все» проносились мимо, никто не обращал на меня никакого внимания, и я не помню большего блаженства, чем вкус этого замечательного, теплого, отвратительного пива.

Больше я так никогда не делала.

Глава 13

От моей юрты до твоей юрты

Горностая следы на снегу.

Ты, пожалуй, придешь под крылом темноты,

Но уйду я с собакой в тайгу.

От юрты твоей до юрты моей

Голубой разостлался дымок.

Тень собаки черна, а на сердце черней,

И на двери железный замок.

Петр Драверт

Ботанический сад биофака МГУ отдыхал от дневной жары. Звякнула задвижка, скрипнула калитка в чугунной ограде, и я проникла на территорию Плодового отдела. Все было сизым, даже небо. Под сизой листвой наливались голубые яблоки. В высокой дымчатой траве, у самых корней, уже крылась темная ночная прохлада. Солнце почти перевалило за серую цитадель биофака, и стрижи с отчаянными криками накручивали последние круги в сухом прогретом воздухе. Навстречу мне, к калитке, стуча когтями по еще теплому асфальту, вывернула с боковой аллеи группа борзых: впереди – гладко-блестящие хортые, за ними, вяло, измученные жарой, всклокоченные от дневного сна псовые. Собаки вежливо залаяли, и из открытой двери вагончика показался богатырский торс. Тарик поманил меня к себе кружкой, в которой вполне мог уместиться новорожденный младенец.

Под сенью навеса только что допили чай. Это отмечало конец дня и переход к жизни в темной части суток. Она начиналась с проводов солнца. Собрав куски сыра, колбасы, немного шашлыка из мяса собачьего рациона и прихватив лимон, Тарик, пара его помощников и я побрели к биофаку.

– Значит, Званка еще у тебя? – в самом начале пути уточнила я, потому что в суете приветствий, удивленных возгласов и сборов закуски, а особенно при виде большой бутылки «Red Lable», которую я купила в Duty Free, все как-то смешалось, и нужной ясности не было.

– А где ж ей еще быть, Званке твоей? – удивился Тарик.

– То есть Сиверков ее не забрал?

– Да нет, Ань, он и не звонил.

– А-а-а. Ну да. Понятно. Тогда я ее возьму дня через три, можно? Мне надо в Смоленск съездить, но только туда и обратно. Смотри: ночь туда – это завтрашняя, ночь там, да еще одна – назад, в поезде. Приеду рано утром – и сразу к тебе. Ладно?

– Ладно, чего уж. Да ты не торопись - она тут особо не мешает – привыкла уже, ночью выпускаю – сторожит. Собака строгая. Я тебе рассказывал, как она тут с одного мальца штаны спустила? А ведь яблок-то – только белый налив пока, да и то недозрелый.

– Тогда я ее сейчас беспокоить не буду, а то разволнуется зря.

– Правильно. Не будем травмировать животное, - сказал рассудительный Тарик, продвигаясь к биофаку неторопливо и неотвратимо, словно человек-гора. За ним легким молодым шагом выступали помощники – оба пепельные блондины, высокие и гибкие, - Олег и Наталья, похожие друг на друга, как два колоска с одного поля, но не брат с сестрой, а муж с женой. Они были так хороши, что борзые, то вьющиеся вокруг них хороводом, то вдруг пускающиеся друг за другом в проскачки по аллеям, казались одной с крови с этими юными созданиями человеческой породы.

Тарик служил на биофаке сторожем – только в ботаническом саду не первый десяток лет, а то и в других помещениях, где приходилось. За ним мы вошли в здание, въехали в солидной шкатулке красного дерева на верхний - пятый - этаж и поднялись сперва на чердак. А уж оттуда вышли на крышу. Все ахнули - и по обычаю, и от освеженного чувства жизни.

Солнце малиновым кругом висело над пустырями и над цементным заводом – дикими, покинутыми человеком просторами, уходившими на запад вниз, под гору от биофака – северо-западного форпоста МГУ на границе с темными землями суеты и невежества. Границей лежала асфальтовая полоса – Воробьевское шоссе.

Крыша не торопилась отдавать тепло, жадно всосанное за день гудроном. Но цинковые листы на поверхности выступов труб, вентиляционных отверстий и барьера начинали уже остывать. Мы расположились у западного края, разложили закуску, нарезали лимон, наполнили стаканы и приготовились. Обряд должен был начаться в тот миг, когда край солнца коснется линии горизонта за пустырями. На пустырях виднелись редкие и жалкие следы человека – шаткие хатки, подобия огородных грядок, нагромождения строительного мусора. Там жили и плодились дикие порождения цивилизации, бродяги - бомжи и собаки. Они начинали шевелиться с наступлением тьмы, и пока все было неподвижно. Цементный же завод и днем выглядел безжизненным, и только облака едкой серой пыли, вечно вздымаемой ветрами, напоминали о природе Homo – пригоршне праха, humus, в прах уходящего и все вокруг в прах обращающего.